[Мозг]

[i]Гигантская бетонная конструкция, возведенная над взорвавшимся реактором, прикрыта проржавевшими листами, и кое где можно невооруженным глазом обнаружить в нем трещины.


Здание четвертого блока окружено двойным забором с колючей проволокой, камерами, и вооруженной охраной. Сам саркофаг, который называют «самым опасным зданием в мире», находится в эксплуатации уже 16 лет. Часть его конструкции строилась прямо на развалинах четвертого блока. Сам саркофаг не герметичен, и дождевая вода течет внутрь через проемы между листами железа, в трещины, попадая в разрушенный реактор и вызывая новые химические реакции. Трещин этих в саркофаге – около 100 квадратных метров. Помимо 200 тонн радиоактивного топлива, оставшегося в самом реакторе, внутри саркофага скопились около 4 тонн радиоактивной пыли, которая продолжает потихоньку просачиваться сквозь трещины наружу. «Душами» из специальных растворов ее прибивают вниз, но тем не менее, небольшие утечки продолжаются. В относительно безопасных местах саркофага сменяются команды из 12 человек, которые выполняют работы по прессованию пыли, наблюдают за показателями датчиков, установленных внутри саркофага, - правда, не там, где надо было бы, а там, где их удалось установить...
«Здание саркофага рассчитано на 30 лет эксплуатации, но проблема в том, что у нас нет контроля над происходящими внутри химическими процессами, - поясняет Валентина Оденица, заместитель начальника отдела информации ЧАЭС. – Саркофаг нужно укреплять в 15 разных точках, но пока нам удалось это сделать только в двух местах. В некоторых местах радиация настолько высока, что туда даже в защитных костюмах и ненадолго не подобраться - 3500 рентген в час.


Раньше топливосодержащие массы были монолитом, вроде лавы, но со временем под влиянием химических процессов они превращаются в пыль. Часть конструкций держится на самом здании блока, и они ветшают. Даже трехбалльного землетрясения может хватить на то, чтобы здание рухнуло, и поднялось облако радиоактивной пыли».
- Говорят, что даже если это произойдет, - из-за того, что нет пожара, такое облако не выйдет за пределы зоны.
«Здесь трудно что-либо прогнозировать, потому что мы не знаем, что происходит внутри реактора. Если менее 10% топлива, которое было выброшено при взрыве из реактора, поднявшись в воздух, сумело загрязнить тысячи квадратных километров – трудно сказать, что произойдет с оставшимися 90%...»
Вместо того, чтобы пытаться залатать старый саркофаг, - не так давно был утвержден проект «Укрытие-2» - гигантская арка из стали или титания, которую возведут над саркофагом. Стоимость арки – около 768 миллионов долларов, и в качестве спонсоров выступят 28 стран, включая Израиль. Над разработкой проекта работают сегодня английские, французские, американские и украинские инженеры, и строительство его должно быть завершено к 2007 году. Новое укрытие будет рассчитано на 100 лет, и цель его – не дать радиоактивным частицам покинуть укрытие, вплоть до их окончательного извлечения из развалин четвертого блока и полной дезактивации территории.
- Почему, собственно, его еще не начали строить?
- Ну как... Сначала проходит тендер, параллельно ведутся подготовительные работы. Даже такие элементарные вещи, как кабинки дезактивации на 1500 человек, а не на 40...»
Пиар станции поставлен на уровне – в специальном зале вам покажут фильм про взрыв реактора (оператора, который снимал с вертолета дымящийся реактор, давно уже нет в живых), покажут макет саркофага и недостроенной станции. А если ваш сан того заслуживает, даже проведут в специальном костюме на экскурсию в относительно безопасные места саркофага, чтобы вы получили там свою дозу в 40 миллизиверт. К слову, ежегодно станцию посещают около 3000 человек – политиков, студентов, иностранных специалистов.
- Это и есть радиоактивный туризм?
«Мы это так не называем. Просто есть граждане разных стран, у которых есть право знать, что здесь происходит.»


...На данном этапе мнения о ЧАЭС разделились на прямо противоположные: одни считают, что станция больше не представляет никакой опасности, большинство пострадавших пострадали на деле от радиофобии, а не от радиации, и путем раздувания паники правительство Украины попросту клянчит деньги у запада. Другие полагают, что как раз напротив, люди относятся с ЧАЭС с вопиющей халатностью, в то время как реальные последствия длительного воздействия радиации в малых дозах начнет проявляться гораздо позже - пик раковых заболеваний придется на 20-е годы нынешнего века, а отсутствие третьей головы еще не означает отсутствие мутаций на уровне клетки. На сегодняшний день на ликвидацию последствий чернобыльской аварии (включая пособия ликвидаторам, различные исследования, заботу о переселенцах) уходит около 12% госбюджета Украины.

Чернобыль-4. Припять.
По обочинам дороги, ведущей в Припять, мелькают там и сям щитки с радиационным «пропеллером».


За проржавевшими рельсами железной дороги похоронен «рыжий лес» - те четыре квадратных километра сосен, хвоя которых после аварии на четвертом блоке за считанные часы под воздействием радиации поменяла цвет с зеленого на рыжий. Даже сегодня фон там такой, что редкие машины работников зоны проезжают по этой дороге с большой скоростью и наглухо закрытыми окнами. По другую сторону дороги уже разрослись молодые сосенки, над которыми возвышается на расстоянии пары километров уродливое здание «саркофага».


На некоторых зданиях до сих пор красуются бодрые лозунги компартии, но жуткая, неправдоподобная тишина, царящая в этом мертвом городе, заставляет сердце тоскливо сжиматься. Брошенный город, бывший когда-то процветающим обиталищем атомщиков, выглядит страшнее, чем развалившиеся села. Там прогнившие деревянные дома как-то вписываются в общий фон постсоветской разрухи в деревнях, и смотрятся не в пример «натуральнее» бетонных многоэтажек возвыщающегося над мертвым городом «чертова колесо» с веселенькими желтыми кабинками. До строительства атомной станции и Припяти, этот район был бедноватым, с редкими селами. Реактор вдохнул в него жизнь, он же ее и отнял.


Огромные, чуть облезлые надписи на зданиях все еще зазывают посетителей в кафе, в мебельный магазин, гостиницу «Полесье», дворец культуры – посетителей, которые не приходят уже 17 лет. Застекленные окна квартир до сих пор плотно закрыты хозяевами, опасавшимся зараженного ветра. Аккуратные дворики с детскими горками и качелями потонули в рощицах молодых деревьев, и на ядовитом снегу алеют красные ягоды шиповника. Иногда бывшие жители Припяти затрудняются найти свой дом, петляя в машине по дорогам, часть которых уже завалена буреломом, и рефлекторно сигналя пустоте.


Из открытых подъездов тянет запахом плесени. Вход в первый подъезд дома номер 11 на улице Курчатова перекрывает дерево, выросшее прямо из решетки водостока.

Огибая его жесткие ветви, прохожу внутрь. Штукатурка осыпается со стен, из какой-то трубы, прорванной неизвестно в каком году, течет вода.

Одни квартиры плотно закрыты на ключ, двери других распахнуты настежь – сначала в них побывали хозяева, потом – мародеры, которых за бедностью не остановила даже боязнь радиации. Стандартная планировка, стандартная мебель, по полу разбросана обувь, одежда, книги... В одной из квартир стоит разломанное пианино...

Часть квартир сохранились так, как будто люди исчезли оттуда по мановению какой-то злой волшебной полочки. И сейчас ветви деревьев все смелее постукивают в окна, грозя разбить стекла и ворваться в дома.


Ворота детского сада «Янтарик» гостеприимно распахнуты. Маленькие деревянные столы и стульчики разбросаны по всему помещению, деревянные кубики пылятся в ящиках, на полочках – деревянные пирамидки...


Под цитатой Крупской: «Мы должны растить здоровых и крепких детей», - сидят в обнимку на детских шкафчиках осиротевшие и полинявшие кукла и плюшевый мишка. Рядом - маленькие противогазы, покрытые толстым слоем пыли.


До аварии, в Припяти жили в основном работники станции и их семьи. Через несколько дней после аварии, когда радиационный фон на улицах города достигал полутора рентген в час, в 1000 раз больше нормы, из города были эвакуированы 47 тысяч жителей. Кроме одного, который, по легенде, сторожил завод «Юпитер», надрался спиртом, и проспал эвакуацию...
Иногда в брошенных квартирах находят пристанище преступники. Может, именно поэтому на работниках милиции на въезде в город – вместо защитных костюмов - бронежилеты..


Шагая по бульварам этого города призраков, невольно лезут в голову дурные мысли, что именно так будет чувствовать себя последний человек на земле, гуляя по пустому городу, минуя застывшие строительные краны, облезлые лозунги на стенах, пустые телефонные кабинки и голубые ели, торчащие на бульварах среди дикой молодой поросли, как хрустальный дворец в трущобах. Лет через 10 дома окончательно поглотит растительность, мир изменится, а этот город так и останется жутким разваливающимся памятником непонятно чему, с бессмысленными указателями на мертвые улицы.
...По пустой улице трусит по направлению ко мне собака. «Черт», - думаю я, и прибавляю ходу, припомнив одну из чернобыльских рассказок про то, как волк сожрал собаку на привязи.


За первой собакой из одного из дворов вынырнуло еще одно такое же животное неопределенной окраски, и неторопливо потрусило вслед за первой. Впрочем. Повели они себя вполне дружелюбно. Как выяснилось, собака Муха вместе с мамой Муркой живет на КПП у Припяти, а в будке за колючей проволокой копошатся 9 маленьких щенят, которых с удовольствием разбирают работники станции...


- А они... Нормальные? – с опаской с прашиваю я, предполагая, что в таком месте девять маленьких щенков вполне могли оказаться... ну, скажем, одним несросшимся большим щенком...
- Вполне, - кивают охранники.


«Неужели город так и останется стоять пустым? – спрашиваю Сергея Саверского. – Жутко как-то...»
- А вы посчитайте, во сколько обойдется сравнять его с землей. В 87-88 годах провели дезактивацию города, причем не только с радиацией была проблема.
Тогда же 45 тысяч человек вывезли за 3 часа. Люди, уходя, как они думали, на пару дней, оставили полными холодильники, собак и кошек заперли в квартирах... И когда через несколько месяцев открывали квартиры – можете себе представить, что там было. Позже, людям позволяли после проверки на радиацию что-то вывозить из менее «грязных» районов... Первый район пострадал больше всех – у него окна выходят прямо на станцию... В 86-м город решили сохранить «теплым» на зиму, продолжали обогревать дома. Потом отопление отключили, трубы полопались, во всех домах сейчас протекает водопровод... В итоге что-то придется с городом делать. Но жить тут нельзя.
- Так почему здесь работают люди?
- Специалистам положена другая норма радиации. Пролезть в зону не так уж сложно – как только забор восстановили, тут же появились 5 новых прорех. Просто каждый знает, чем он рискует.


Чернобыль-5. Чернобыльские поселенцы.
Помимо работников зоны, за колючей проволокой живут еще 410 человек - из тех, кто не прижились там, куда их выселили после аварии на ЧАЭС, и вернулись в свои дома. Из 72 эвакуированных деревень вновь ожили 12, хотя если есть жизнь после смерти, видимо, в этом мире она выглядит именно так. Большинство самоселов - старики, так и не дождавшиеся обещанных квартир в нормальных районах. Не исключено, что кому-то проще подождать, пока проблема отпадет сама собой, и судя по частоте похорон стариков в зоне, - это не столь безумная гипотеза. Детей там нет. Единственная девочка, родившаяся в Чернобыле, после долгих скандалов и угроз социальных служб отнять ребенка, была вывезена из зоны. Девочка, кстати, родилась вполне здоровой.
В одной из разваливающихся деревень в почерневшем деревянном доме живут Анна и Михаил Евченко 65 лет. Во дворе дома нас встречает огромный черный Васька с неожиданной для этих мест претензией на персидского кота. В сарайчике, прикрытом старым одеялом, Евченко держат корову с двумя телятами, «поросенка ледащего» и гусей. После аварии, по их словам, их переселили в «картонный домишко» с протекающей крышей в 60 километрах от Киева.


«26-го апреля, когда авария произошла, мы были дома, - говорит Анна Ивановна. - 3-го мая приехали нас выселять, сказали брать только самое необходимое. А у людей хозяйство, скот. Животных не разрешали брать, даже котов. Вся деревня трещала, люди шли по улице, выли... Кого-то силой волокли, это было хуже, чем война... Не хочется это вспоминать. А в домике, куда нас переселили, мы кое-как перезимовали, ездили работать на сахарный завод... Но зима выдалась больно суровая...»
Несмотря на их жалобы, места получше им так и не подыскали, и вместе со 170 семьями, уже в 1987-м они вернулись в свою деревню, решив подождать, пока для них не подыщут жилье попрочнее. Со временем кто-то получил квартиру в городе, кто-то помер, кого-то забрали дети, кто-то отправился в дом престарелых. Евченко и еще 25 стариков остались в деревне.
- Зона уже тогда была закрыта, как же вам дали въехать?
- Закрытой? Да нам милиция помогала вещи во дворе сгружать. Я начала работать уборщицей в Чернобыле. На проходной у дозиметра звенела, как зайчиха...
«Я тогда работал бульдозеристом в Чернобыле, - добавляет дед Михаил. – После аварии приезжали постоянно депутаты всякие. А теперь никому уже до нас нет дела. Все разваливается... Нашему поколению как-то и война досталась, и Чернобыль... Наша-то жизнь уже кончена, а детей, под это попавших, жалко. Ждали вот квартиры, да видно, так и не дождемся...»

Заводить разговор об их хозяйстве как-то неловко в месте, где даже такие невинные сказочки, как «Посадил дед репку, и выросла репка большая-пребольшая...» - звучат не очень уютно.
- Вы пьете молоко коровы, которая есть радиоактивную траву, берете воду из колодца, едите овощи с огорода... Последствия ощущаются?
«Да у всех тут, кто живет, голова постоянно болит, давление высокое, - говорит Анна. – То ли от радиации, то ли от старости. Приезжают тут иногда, замеры делают.. Как-то даже японцы или китайцы приезжали, почву замеряли... Сказали, радиация в пределах нормы. Но мы даже дома из-за этой радиации одежды не снимаем. Жизни здесь никакой. Правда, когда мы вызываем по телефону скорую, она приезжает.... Сейчас вот две недели сидим без хлеба. К нам приезжают иногда на машине, продают втридорога, за полтора рубля... Кот вон исхудал».
Дети их живут в Белорусии, приезжают редко. «Сейчас между нами границу провели границу, кто ж знал, что так будет. Старший сын меня как-то хотел отвезти домой, и ему не дали проехать в зону, сказали: «Колеса прострелим». Так и шла пешком километров 8...
- Если все так плохо, после 87-го уехать вы отсюда не пробовали?
«Да куда нам ехать? Нам ничего не дали, с тем и остались. Квартиру нормальную кто-то, может, себе забрал. Пять семей вот переселились в Березань, а мы остались. Газ привозят в баллонах, электричество есть, телевизор, газеты привозят... Дети изредка навестить приезжают. Когда внук был маленький, приезжал сюда летом погостить, сейчас уже не приезжает...»


Чернобыль-6.
Сначала в Зону завезли зубра Степана, одного из 13 оставшихся в Украине особей. Супруге его не повезло, в результате неудачной случки зубр Степан остался в гордом одиночестве. Какое-то время гулял по лесам и пас привезенных для него в зону коров. Потом сдох. Зато 24 лошади Пржевальского, завезенные в зону вместе со Степаном, расплодились и теперь там пасется целый табун - 41 лошадь. (Черт, фотография лошадей Пржевальского куда-то делась... Найду - закину.. :-))
Вообще с момента чернобыльской аварии, когда стало ясно, что зона останется зараженной как минимум несколько веков, на тему ее будущего на протяжении последних 17 лет выдвигались десятки разнообразных проектов. Начиная от идеи свозить туда уголовников, и кончая научным проектом выращивания в зоне животных с целью наблюдения за долгосрочным воздействием радиации на различные виды живых организмов. К числу реализованных проектов относится разведение свиней, поскольку было доказано, что если они питаются чистым кормом - мясо их не является радиоактивным.


Был и план превратить чернобыльскую зону в хранилище отработанного ядерного топлива, куда будут свозить радиоактивные отходы со всех четырех работающих атомных станций Украины, а то и за деньги – со всей России. Но Сергею Саверскому больше импонирует план превращения зоны отчуждения в уникальный, самой большой заповедник Украины.


«Надоело 17 лет заниматься ядерными отходами, - говорит он. - Хочется, чтобы здесь уже что-нибудь выросло. Был проект засадить всю зону лесами, поскольку деревья не дают ветру разносить радионуклиды. Здесь же можно выращивать кабанов, поскольку в других местах Украины нормальные леса уже уничтожили. С географической точки зрения это уникальный заповедник. В устье Припяти есть места для нереста...


- Сергей Юрьевич, вам эта идея не кажется несколько циничной – сначала угробить территорию, а потом отдать ее животным, потому что человек уже не может там жить?
- Идея циничная, но конструктивная – это единственное место, которое человек не заберет у животных. Большинство атомных станций строили в красивейших местах, у рек, чтобы была вода для охлаждения реактора.
- И все же - заповедник с радиоактивными пятнами?
- В зоне есть и менее зараженные места, скажем, на периферии 30-километровой зоны. Может, как раз благодаря усиленной охране зоны удастся уберечь редкие виды животных от браконьеров.
В 86-м году был план территорию, граничащую со станицей, превратить в «зеленую лужайку» - просто закопать зараженный грунт там же, где он лежал. От масштабного воплощения этой идеи отказались из-за риска того, что грунтовые воды размоют бурты и разнесут радиацию дальше. Проектов много, но никому не хочется вкладывать в завтрашний день.
...Сергей Саверский, занимающий сегодня должность заместителя начальника администрации зоны отчуждения и зоны безусловного отселения, приехал на ЧАЭС в 1986 году. В то время, когда он получил телеграмму с распоряжением «отправиться на дезактивационные работы 3-го и 4-го блоков Чернобыльской АЭС», Саверский как раз готовился к защите своей докторской диссертации в Уральском политехе. Приехав на ЧАЭС на несколько дней, он остался в зоне на 17 лет.
«Нам необходимо было закончить строительство «саркофага» в максимально быстрый срок. В первые годы мы ничем, кроме работы, не занимались, это была настоящая война. Семья отказалась сюда приезжать, а сейчас моя дочь уже закончила университет. У многих тогда развалились семьи. Но я не мог бросить работу в середине, хотя такая возможность у меня была. Тогда еще не было всей этой четырехэтажной груды бумаг (показывает на заваленный бумагами стол).
Из 15 человек, которые со мной работали на крыше, остались в живых только 5. А я, хотя приходилось работать в полях на 1000 бэр, до сих пор жив. Вообще каждый организм воспринимает радиацию по-разному, некоторые утверждают, что как раз радиация в маленьких дозах опаснее. Многие из тех, кто работал на строительстве саркофага, сегодня инвалиды. Хотя даже тогда уже была категория людей, которые ездили в зону ради получения надбавок. А некоторые из тех, кто реально пострадал, говорят, что ходить за этими льготами - ниже их достоинства, хотя чувствуют они себя плохо.»
- Не жалеете, что вы здесь остались?
- Иногда жалею. Но от судьбы не убежишь. Большинство людей находятся здесь временно. Как любой нормальный человек, они зарабатывают здесь на жизнь, и стремятся побыстрее отсюда убраться. И есть другая категория - те, кто жили здесь до аварии, специалисты со станции, для которых зона – это их их жизнь. Здесь до сих пор 95% времени отнимает работа.
- Далеко не все вне зоны задумываются о том, чем вы здесь занимаетесь. Нет ощущения, что вас здесь просто забыли?
- Нет, потому что никто не заставляет нас здесь находиться. Очевидно, что вне зоны нашу работу не ценят.