Далее. Россия вступила сегодня на рыночное поле величиной с Евразию. Соответственно, ей придется не просто считаться с особенностями рынка — с ними считается каждое цивилизованное государство, — но и шаг за шагом воспитывать, цивилизовывать этот рынок, чтобы его стремление участвовать в государственных делах не противоречило интересам общественного развития. А этого нельзя сделать, не разрывая опасной, губительной для судеб страны связки между властью и собственностью, связки, порождающей произвол, коррупцию, криминальное обогащение, надругательство над правами личности и нормами демократии.
Разумеется, без демократии, без свободы, без развития рыночных отношений невозможно решить проблемы социального и экономического развития страны. Но трудность в том, что российская демократия сегодня донельзя слаба — и в идеологическом, и в политическом, и в экономическом отношениях. Зато экономический либерализм не только вырос, укрепился, но и претендует на звание государственной идеологии. Демократия, возникшая в России именно как отстаивание прав народа против государства, трактуется олигархами (тоже причисляющими себя к демократам!) и поддерживающими их СМИ в духе “минимизации” роли государства в экономике и общественной жизни.
“Минимизация государства” — это русская версия благородного требования либералов XIX в., стремившихся низвести государственную власть до уровня, существовавшего тогда в США. Однако, спускаясь в мир реальных отношений, высоко парящее благородство (об этом писал еще К.Маркс) немедленно превращается в обычную низость. Именно это и произошло в России, где “минимизация государства” обернулась развалом экономики, разграблением природных богатств, невиданным воровством, ростом коррупции и криминала.
Стараниями российских “либералов” (а точнее — тех сил, которые за ними стоят) российское государство забыло, особенно во времена президентства Б.Ельцина, о том, что оно должно быть обществом взаимного страхования против своекорыстия своих членов. Вмешательство государственной власти следует, конечно, свести к минимуму. В России это означает (или, по крайней мере, должно означать) ограничение бюрократического вмешательства в дела общества и бизнеса, замену его профессиональным, прежде всего экономическим, регулированием, — не более того, но и не менее. Абсолютной самостоятельности отдельного экономического агента, независимого от общества, от государственно-национальных интересов, нет даже в самых экономически продвинутых либеральных государствах. Так почему же в стране, выстраивающей (выстрадывающей!) современную демократию, государство, общество должно терпеть людей, целые корпорации, которые ставят свои узкокорыстные эгоистические интересы выше интересов страны, народа!?
Демократия — это не своеволие сильных и богатых, это — в идеале — отстаивание интересов большинства народа, даже если оно пока эти интересы не артикулирует сколько-нибудь явственно, и учет интересов меньшинства.
* * *
Здесь мы, пожалуй, подошли к расшифровке своеобразия современной российской ситуации. Коротко говоря, оно заключается в следующем: народ пока не может возвыситься до демократии (сколько веков его подавляли, внушали, что политика — не его дело), “зазор” между “демократическим” и “народным” до сих пор сохраняется; а государство, “образованное общество” еще не в состоянии стать народными, демократическими. Когда-то русским демократам потребовалось совершить буквально коперникианский переворот в своем мировоззрении, чтобы, оставаясь на почве демократизма (тогда западного), приблизиться к проблемам народной жизни. К сожалению, эту внутреннюю саморазорванность российский демократизм не преодолел полностью. И сегодня демократ в России должен бороться с неразумием и произволом масс, с их патерналистскими предрассудками, с образом действий, продиктованным неразвитостью, анархизмом и криминальными поползновениями. Вместе с тем он не должен забывать о целях демократического воспитания, ибо нарушение своих, “народных” интересов массы определяют мгновенно и также мгновенно намечают способы противодействия.
В отличие от стран Запада, где демократия, как правило, венчала собой долгий путь либерально-рыночного развития, в России, вследствие специфики ее истории, провозглашение демократических свобод стало прологом к рыночной экономике и либерализации политических отношений. Необходимость действовать по-новому, не дожидаясь, пока созреют заинтересованные в переменах общественные силы, придает государственной власти колоссальный исторический ресурс — она становится зачинателем и орудием модернизационных преобразований. Телега помещается впереди лошади? Наверное. Но в истории России (впрочем, не только России) такое бывало. Демократизация “сверху”, которую начали реализовывать в нашей стране с 1991 г., означала не просто трансформацию в соответствии с требованиями современности политических институтов и политической практики (как раз эти трансформации оказались не столь кардинальными, как ожидалось), но и, если не преимущественно, тотальное принуждение масс к новому экономическому порядку — рыночным отношениям, конкуренции, товарному производству и т.п. Однако радикальная ломка старых укладов жизни, особенно если она носит тотальный характер, ведет к “расчеловечиванию”, жертвами которого становятся не только приверженцы старых обычаев, но и нормально развитые, в принципе удачливые, сильные, “рукастые” люди. Так не раз уже случалось в российском прошлом (вспомним реформы Александра II): масса населения была буквально вброшена в рыночные отношения, не имея ни средств, ни навыков для такого способа хозяйствования. В т.ч. из-за этого капитализм тогда не смог превратиться в фактор, конституирующий целостность общества, зато до предела обострил все его противоречия, вызвав к жизни октябрьские события 1917 г.
Нечто похожее происходит в России после 1991 г. Демократический переворот привел к власти представителей старого советского и партийного слоя, более всего подготовленного к политическому и экономическому господству в изменившихся условиях. Оказавшись “у руля”, они прежде всего организовали “обвальную приватизацию”, т.е. фактически разграбили государственную собственность, разрушили старую социальную инфраструктуру. Миллионы людей внезапно лишились средств к существованию. Криминал получил такую “подпитку”, что о нем можно было говорить как о “равноправном” партнере бизнеса и власти. Сегодня криминальный по происхождению российский крупный капитал стремится обрести государственные гарантии условий своего функционирования, однако чиновничий аппарат отвечает ему требованием “поделиться”, да и “просто” криминал не собирается отпускать его с миром.
И все же, думается, главное препятствие развитию в России процесса демократизации — не криминал, хотя он достиг невиданных размеров, а приватизация государственной власти — института, который должен обладать достаточными силой и весом, чтобы противостоять эгоистическим, зачастую даже антинациональным устремлениям “дикого” рынка, олигархических групп и зависимых от них СМИ. Экономическое неравенство неизбежно ведет к неравенству в возможностях, в доступе к власти, в способности воздействовать на нее, добиваясь своих целей. Характерный для переходных эпох вопрос “кто кого” звучит у нас следующим образом: сумеет ли государственная власть с ее коррумпированным бюрократическим аппаратом, слабой правоохранительной системой, бессильными прокуратурой и судом справиться с разгулом криминальной и полукриминальной стихии в экономике и общественной жизни?
Ответ на этот вопрос не предрешен. Сколь бы ни был важен субъективный фактор (действия Президента, законотворческая деятельность парламента), наивно полагать, что он несет в себе альтернативу нынешнему положению вещей, обеспечивая переход к регулируемому капитализму как отрицанию, в конечном счете, “дикого”, криминального капиталистического пути.
Дело не просто в нехватке “правильных” законов, главное — пока не сформирована система, способная пресекать нарушения законов вопреки ожесточенному сопротивлению и коррупции. Условия и средства поменялись местами. Чтобы открыть дорогу современному цивилизованному капиталу (регулируемому капитализму), необходимо реорганизовать государственный аппарат, заставить его соблюдать законы и руководствоваться в своей работе не собственными интересами, а интересами страны. Но сделать это чрезвычайно сложно. Власть по сей день не решается предать суду высокопоставленных коррупционеров и расхитителей, наказывая “стрелочников”, а иногда и вообще невиновных людей. Трудно себе даже представить, чтобы некие силы в “верхах” решили всерьез разобраться в том, куда делись средства иностранных займов, на какие деньги государственные чиновники с их скромной заработной платой строят себе особняки и дачи — в России и за рубежом — стоимостью в миллионы долларов. А судьи, которые должны стоять на страже закона и которые сознательно нарушают его? И после всего этого кто-то еще сохраняет надежду на поддержку власти обществом, на возможность беспрепятственного развития национальной экономики! Здесь — тупик, один из тупиков.
Надо, наконец, понять, что политическая свобода и “диктатура закона” (нам никогда не преодолеть привычки “выражаться красиво”) не могут не предшествовать нормальному экономическому прогрессу громадной страны. Но для этого государственная власть — хотя бы ее верхние эшелоны — должна повзрослеть в политическом отношении, т.е. осознать неизбежность конфликта разных форм и средств приобщения к современной цивилизации, подготовки ее предпосылок и — главное — определиться, на чьей стороне она в данном конфликте выступает. Нельзя преодолеть старые и новые диспропорции, вовлечь в общественную жизнь новые группы людей, возвыситься до отстаивания государственно-национальных интересов страны, уповая на “просто” капиталистическое развитие, не задумываясь над типом экономической и социальной эволюции. А он-то сейчас — основная проблема, вокруг которой разворачивается ожесточенная борьба.
В нынешних условиях прогресс в России по своему экономическому содержанию может быть только капиталистическим. Назад, к государственному социализму и связанному с ним господству одной политической силы, дороги нет, даже учитывая антикапиталистическую окрашенность протеста отдельных городских и сельских слоев населения. Однако для капиталистического прогресса в экономике, в общественной жизни не достаточно практики и устремлений использующих государственную власть буржуазных групп — он требует также усилий, энергии других, небуржуазных, слоев. Назначение демократического режима как раз и заключается в том, чтобы обеспечить условия для политической самодеятельности всего общества (а не одних лишь собственников), видоизменяя тем самым не только состав сил, осуществляющих реформирование, но и, сплошь и рядом, способ преобразований.
Короче, создание современного цивилизованного общества в России предполагает политическое и социальное действие разных групп населения, решение разных по генезису и характеру задач.
Из сказанного, думаю, становится понятным, что противоречие между модернизацией России (демократизация, рынок, конкуренция, отношения между властью и бизнесом) и старой командно-административной системой превратилось в конфликт альтернативных способов приобщения широких масс к современной цивилизации — олигархически-бюрократического и государственнически-демократического. Результатом победы любого из них будет энтээровский капитализм. Вопрос заключается в том, какой ценой утвердится современный капитализм в России, кто и как определит его социальную форму, его политическую “физиономию”.
Сегодня государство определяют силы, пришедшие к власти в период социального распада 1990-х годов, когда процессы разложения, дезинтеграции далеко опережали формирование новой общественной структуры. Это — слои и группы, которые воспользовались хаосом, порожденным “обвальной приватизацией”, чтобы присвоить себе наиболее доходные предприятия и даже целые отрасли; представители центральных и региональных властных структур, захватившие командные высоты в управлении страной; и, наконец, криминальные и полукриминальные кланы, “крышующие” (если воспользоваться их же терминологией) теневую экономику и легальный бизнес. Все они выбрались “в люди” за счет лишения основной массы населения элементарных условий существования, социальных гарантий. Приватизация власти по сути стерла границу между легальным и криминальным бизнесом, создала почву для бесконтрольного распоряжения государственным имуществом при отсутствии четко артикулированных прав собственности. “То, что у нас называют собственностью или даже капиталом, — справедливо отмечает А.Фурсов, — часто не есть ни то, ни другое, но всего лишь продукт распада, экономическая часть распавшегося присвоения, которая не обрела еще собственной социальности, а по сути — и реальной правовой собственности и, следовательно, не есть самостоятельное или тем более систематизирующее явление” [Фурсов 1996: 206].
Другими словами, эти слои и группы, числящиеся у нас по “ведомству” капиталистической модернизации, на деле таковыми не являются. Взятые сами по себе, они не в состоянии проложить путь к современному капитализму как особой, качественно определенной социально-экономической форме. Современный капитализм как “светлое будущее” России способен возникнуть лишь при условии становления новой структуры власти, нового социума, изнутри развивающегося по законам капитала. Впрочем, исторически-созидательные потенции капитализма для России еще далеко не ясны.
* * *
В чем же причины относительной неудачи демократических реформ? На мой взгляд, они кроются прежде всего в гибельной психологической и социально-политической незрелости народа, его политического общества — незрелости, в которой некого винить. Думаю, что на нашем веку будут и другие попытки демократизации — более продуманные, учитывающие накопленный опыт. Демократия, тем более в такой стране, как Россия, не может сложиться за один раз — слишком сильны традиции имперского государства. Потребуется еще немало времени и усилий, прежде чем мы приобретем политическую систему, которая сможет называться демократической. Она не станет панацеей от всех российских бед и болезней, но какие-то важные исторические узлы должна будет развязать.
Среди них — упоминавшийся выше “зазор” между “демократическим” и “народным”, в результате чего появляются “безнародная” власть и “безвластный” народ. Демократическая практика власти и общества способна навести между ними мосты. Надо, наконец, признать, что сам по себе территориальный принцип современной демократии оказался в России не вполне эффективным. Быть может, его стоило бы дополнить другими, “производственными”, формами участия в делах государства (соучастие коллективов трудящихся в управлении, расширение прав профсоюзов, съезды по профессиям, создание на предприятиях разного рода неполитических организаций — экологических, женских, молодежных, спортивно-оздоровительных и т.д.). Вероятно, тогда появятся те, к кому будут прислушиваться и власть, и предприниматели, и “простые люди” и из кого впоследствии вырастут государственные деятели.
Еще одно препятствие на пути демократии в России — закрытость государственной власти от народа, закрытость тотальная, порождающая коррупцию и громадные злоупотребления. У нас пока еще нет “настоящего” гражданского общества, но уже появились первые ростки того, что называется общественным мнением. С ним придется считаться. У граждан России накопилось очень много вопросов к власти, к ее центральным и региональным органам. Почему власть не может обеспечить провод бюджетных денег тем, кому они предназначены? На что потрачен последний транш МВФ? Каким образом крупные казнокрады легко уходят от возмездия? Куда идут прибыли так наз. естественных монополий? И т.д. и т.п. К сожалению, среди российских “верхов” очень много чиновников, слишком озабоченных своей карьерой и доходами, чтобы решиться ответить на все эти вопросы и тем самым сделать существующую власть хотя бы немного прозрачней, и крайне мало “государственных людей”. Ответ “простого человека” в этой ситуации — полное равнодушие к выборам, к политике вообще.
Как уже говорилось, попытки России догнать ушедшие вперед западные страны не раз создавали ситуации — и это повторилось в 1991 г., — когда перемены навязывались раньше, чем вызревали заинтересованные в них и, главное, способные действовать в соответствии с ними политические силы. Парадокс: государство проводит реформы “сверху”, опираясь на бюрократию или “партию власти”, одновременно отстраняя от активного участия в преобразовании общественных отношений иных политических акторов, даже разделяющих идеологию перемен. В результате серьезного политического оппонирования действиям власти нет, важнейшие для страны задачи ставятся с опозданием или же неверно решаются. Как ни странно, сегодня только Президент России (а не правительство, не парламент) использует демократическую практику консультаций со специалистами, с людьми, которых касаются преобразования, прислушивается к их голосу. Тем самым он не дает импульсам “снизу” приобретать негативную направленность, способствует политическому возвышению активных элементов общества.
Конечно, это еще не демократия, но это — одна из демократических процедур, столь необходимых нашему обществу и народу. Масса населения, одинаковая в бедности и бедствиях, хотя и живущая в разных экономических условиях, этнически неоднородная и слабо социально стратифицированная, без ясно артикулированных экономических и политических интересов, готовая, как и власть, нарушать законы, пока не может активно участвовать в политике и реформировании. Тем важнее советоваться на равных со знающими людьми, не задействованными в политике, подхватывать и развивать идущие “снизу” позитивные импульсы.
И, наконец, последнее. В России невозможно сформировать демократию как унифицированный мир. Она, повторим, — “Страна стран”, и ее демократический режим должен опираться на общество, где, по удачному выражению Фейерабенда, все традиции имеют равные права и равный доступ к центрам власти. Иного ей, по-видимому, не дано. Но это особый сюжет.
* * *
Идея демократии разделяет судьбу общих, абстрактных идей, которые пережили несколько эпох, всякий раз наполняясь — по мере развития истории — новым конкретным содержанием. Соответственно, облик и характер демократической идеологии, задачи, решение которых она имеет в виду, могут быть поняты лишь в результате анализа специфических и сложных условий, придавших ей значимость и смысл.
Если говорить о сегодняшнем историческом этапе не только России, но и западного мира, то приходится констатировать, что вместе с ростом самодостаточности экономических процессов уменьшается активная роль специфически социальной сферы, которая все больше приспосабливается к нуждам экономического социума и все менее способна к реализации гуманистических целей. В России эта глобальная тенденция проявилась, как было показано выше, в полной победе “экономического либерализма” над либерализмом в собственном смысле этого слова, видевшем в свободе средство обеспечить всем людям полное развитие их личности, в эрозии идеи гражданственности, в колонизации “общественного” “частным”, в растущем безразличии людей к решению долгосрочных задач [Бауман 2002: 62].
Что из этого следует? Прежде всего, думается, речь должна идти о модификации форм и методов борьбы за демократию. На первый взгляд, задача демократизации существующего политического и общественного строя России кажется простой и элементарной. Но средства ее решения в конце XX — начале XXI в. уже не могут быть простыми, а тем более — элементарными. Ведь вследствие коренного изменения условий, внешних и внутренних, процессы, способные привести к построению в России демократического общества, существенно отличается от тех, которые происходили в свое время в Западной Европе, да и в самом нашем обществе.
Когда-то демократия — в ее радикальных вариантах — означала доминирование низших классов над высшими, большинства над меньшинством, в умеренных же версиях она исходила из единства всех слоев общества на базе консенсуса разных интересов. Демократическая парадигма строилась на постулате о том, что “народ” является высшей инстанцией и мерилом истинности всякой политической теории, что именно он выступает субъектом истории, ее главной движущей силой, и его действия по определению носят прогрессивный характер. Предполагалось, что любой частный интерес должен в конце концов уступить место общему, народному. Возможность суммирования индивидуальностей в “общем деле”, идея гражданственности не подвергались никакому сомнению — считалось, что гражданин совместно с другими гражданами в состоянии самостоятельно, без посредников, определить права и обязанности, привилегии и обязательства членов соответствующего общества. Отсюда — требование равного доступа к власти, критика любых институтов, отстраняющих граждан от политических решений. Сегодня этот комплекс демократических идей во многом устарел и не соответствует ситуации, сложившейся и на Западе, и в России.
Трагический опыт осуществления в нашей стране “диктатуры пролетариата” (позже — “общенародного государства”), громадное разрастание функций государства и, наконец, тотальная бюрократизация управления в 1990-е годы показывают, что демократизация общества, опирающаяся только на идею гражданственности, на гражданские доблести, неизбежно терпит крах. Дело не только в том, что воспитание населения в гражданском, демократическом духе — процесс крайне длительный и трудный, особенно в России с ее громадным разрывом между доходами “низших” и “высших” слоев, с неравным доступом к ресурсам самоутверждения личности, со слабым интересом к политике. Проблема конкретнее, драматичнее. Гражданственность, гражданское общество не могут появиться в России и стать основой демократии, пока новый режим сохраняет главные черты старого, пока у выборных органов (Государственной Думы и Совета Федерации) нет реальных рычагов влияния на политические решения верхних (да и средних) эшелонов власти. И это в условиях, когда все отчетливее обнаруживается неспособность государства, его исполнительных органов, решать проблемы даже в пределах своих границ, не говоря уже об установлении социальной справедливости, о государственных гарантиях неимущим, о выработке концепции социального развития и т.п. Полтора миллиона вопросов, заданных В.Путину, — это не только свидетельство демократизма Президента, его стремления не терять связь с народом, но и индикатор неготовности (нежелания) громадного бюрократического аппарата исполнять вмененные ему законом обязанности, соблюдать Конституцию страны и права граждан.
Всесилие бюрократии, коррумпированной и не коррумпированной, но всегда неподконтрольной, стало сегодня основным препятствием демократизации России, возьмем ли мы экономику (средний и мелкий бизнес), местное самоуправление, отношения между регионами и центром, соблюдение федеральных законов и установлений, социальную защиту слабейших слоев населения, сферу отношений собственности и т.п. Под разлагающим воздействием этого фактора падает интерес населения к политике, к демократии, рушатся политические убеждения, сокращается участие людей в мероприятиях, издавна считавшихся политическими. Когда цены не снижаются (а зачастую — и увеличиваются), очереди в районных больницах не уменьшаются, на улицах городов появляется все больше нищих, преступность растет, экологическая обстановка в городах становится нетерпимой, тогда возникает ощущение политического бессилия, расширяется пропасть между “частным” и “общественным”, и частные проблемы перестают переводиться на язык общественных.
Говорят, что демократия изжила себя. И это в стране, которой еще предстоит демократизироваться — в “‘массовом, низовом творчестве’ и ‘изобретении’ новых политических институтов, одновременно привычных и непривычных, сопряженных с традициями, нравами миллионов соотечественников” [Гефтер 1991 : 456]; в стране, которая еще не нашла свою модель интегрального развития, в т.ч. политического. В такой модели должно найти отражение все присущее России разнообразие, все характерные для нее различия — в местных условиях, в исторических судьбах народов, их культуре и вероисповедании, в климате, ресурсах, в отношении к труду, к собственности и т.д.
Учет разнообразия — это сегодня ресурс преобразований. Он уменьшает напряженность и социальные затраты, создает богатую самостоятельную жизнь в интегрированном целом. Россия всегда была разной. Она и в будущем останется разной — различными мирами в общем российском мире. А это невозможно без всестороннего развития демократии, без создания и, главное, опробования новых институтов и новых стратегий. Новую Россию нельзя построить только силами демократически-либеральных элементов — буржуазии и либеральных слоев интеллигенции, не привлекая к решению этой задачи иные, оппозиционные нынешнему курсу, но массовые слои.
Нужно, наконец, осознать, что русский коммунизм не был исторической случайностью, нарушением некой естественной логики исторического развития, отдать себе отчет в том, что он оставил глубокий след в жизни и психологии народов нашей страны. А это значит, что его нельзя преодолеть путем простой дискредитации или тотальной борьбы на уничтожение. Как никогда, сегодня важно усвоить: чтобы преодолеть — надо понять. Ведь только зашоренный либеральный доктринер может отрицать, что коммунизм поставил многие сущностно важные для России проблемы, хотя сплошь и рядом не решил их, вернее, решил по-своему — средствами насилия. Проблема отношений между властью и народом, между бюрократией и “простыми людьми”, проблема социальной справедливости, целостности государства, политической самостоятельности — все эти и другие проблемы поднял коммунизм. Его падение означает не отказ от названных проблем, а необходимость их перерешения иными средствами и на новой политической основе.
И последнее. Одним из наиболее политически актуальных для России является вопрос о лидере, о взаимоотношениях между ним и верящей ему массой людей. Данную проблему вряд ли можно очертить точнее, чем это сделал М.Гефтер. Вот его слова: “Мы требуем от лидера риска доверия, но и сами рискуем заблуждаться. Мы рассчитываем на подконтрольность ‘человека у кнопки’, но как придет она к нему и к нам? Только как открытость лидера, его внутренняя свобода, способность получать импульсы из несовпадающих сфер жизни, от думающих и ведущих себя по-разному, суверенных людей. Лидер — не просто политик: он обязан уметь и не быть политиком, взнуздывать злобу дня, открывая ход иным голосам и мотивам. Мир вне политических связей между людьми, выступая оппонентом политики, может выработать новую мыслительную культуру, новую естественность человеческих контактов, выработать альтернативы привычному существованию. И лидер призван импонировать всему этому разнообразию, придавая простому человеческому голосу, человеческой точке зрения мировой статус” [Гефтер 1991: 455].
Трудно соответствовать этим требованиям, трудно, но необходимо, если иметь в виду демократическую перспективу России и бороться за нее.
Бауман З. 2002. Индивидуализированное общество. М.
Гефтер М.Я. 2000. Россия. Диалог вопросов. М.
Клямкин И.М. 1994. Новая демократия или диктатура? М.
Пантин И.К. 2002. Демократический проект в современном мире. — Полис, № 1.
Пантин И.К. 2000. Россия и мир: историческое самоузнавание. М.
Фурсов А. 1996. Колокола истории. Часть 2. М.
Цымбурский В.Л. 2002. “Городская революция” и будущее идеологий в России. Цивилизационный смысл большевизма. — Русский журнал (
www.russ.ru Politics/20020704 — tzim.PR.html).
http://www.politstudies.ru/N2004fulltext/2003/1/12.htm