[Sub]

Это первая глава "Бесконечного путешествия", но не вся, а только ее четверть, потому что большего я написать не успел. Но все равно получилось очень много.

Скрытый текст:

Глава первая.

Только вопросы.

Эйприл проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, как, наверное, после олимпийского забега. В голове царила полная мешанина мыслей, и ей не сразу удалось отдышаться. И все же Эйприл потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что это был сон и что, не смотря на это, она все же упала. Но не с утеса, а с кровати и сейчас лежит на полу, запутавшись в покрывале. На это Эйприл сумела издать только облегченный вздох. Ведь всем известно, что если относительно виртуальности реальность просто ужасала, то относительно сновидений она была просто спасительной сказкой.
В комнате было темно. Значит еще ночь, все спят, а ведь она вроде бы кричала. Нет, скорее всего, она кричала во сне, иначе бы к ней уже давно ломились в дверь. Впрочем, это даже к лучшему – потом никто не будет говорить, что ей после такого сна пора проходить курс психотерапии. Выпутавшись из покрывала, Эйприл поднялась на ноги, закинула покрывало на кровать и подошла к раскрытому окну. Слава богу, что ночью в Ньюпорте даже в конце июля еще можно хоть как-то освежиться.
Окно выходило на точно такую же стену с окнами, как и та, где было окно ее комнаты. Эта часть отеля “Приграничный Дом” по форме была чем-то похожа на букву “n” и окно Эйприл находилось как раз в “правой” палочке. Фактически, это называлось тупиком, правда, с небольшим дополнением. Все пространство в “тупике” внизу было заполнено водой – одна из характерных черт ньюпортского района Новая Венеция.
Тем временем ее мозг закончил переработку того, что ей только что приснилось. Эйпри постаралась припомнить все то, что ей говорили, но помнила она совсем чуть-чуть. Чем же являлась та гигантская субстанция, которая на нее напала? Может тем Хаосом, что напал на Матерь (Белую Драконицу) и следовало называть ее? И вообще, это, конечно, был очень странный сон. Но самое главное то, что теперь, когда Эйприл “вернулась” в реальность, она стала припоминать, что прошлой ночью ей уже снилось что-то подобное. И позапрошлой тоже. И поза-позапрошлой. Но тогда они все были обрывочны, и Эйприл помнила только отдельные фрагменты. То, что приснилось ей сегодня, хоть и выглядело красочной картинкой, в финале же явно претендовало на ночной кошмар. Но с другой стороны, мало ли что может присниться человеку? Если ему снятся розовые слоны, это не значит, что он ненормальный.
Эйприл зевнула и легла обратно в кровать. В “Приграничном Доме” она жила уже почти три месяца с тех пор, как убежала из родного дома. Именно убежала, потому что слово “уехала”, по ее мнению, даже не пыталось в это ввязаться. Из ее дома сбежали бы все и вся, правда, как она считала, самые умные сделали бы это, не дожидаясь совершеннолетия.
Четырнадцатое апреля – этот день Эйприл ждала так, словно именно в этот день прекрасный принц из сказки объявит, кого же он выберет себе в жены. Ведь именно в этот день ей исполнялось восемнадцать. Как правило, ее сверстники ждали эти дни в основном потому, что после этого они получали свободу от опеки взрослых и имели полное право водить ховеркрафты. От части подобного ждала и Эйприл. В основном она надеялась, что наследующий день после восемнадцатилетия она проснется немного другой, или же в ее голове зародится какое-нибудь понимание или мысль о том, как убежать из этого ада, в котором она жила. Но в действительности все, конечно же, произошло совсем иначе. На следующее утро она была такой же, как и накануне, а ее мозг никакой истины строения вселенной так и не познал. И именно в этот период ее существование превратилось во что-то вроде лозунга: “Дурацкая Эйприл Райан живет своей дурацкой жизнью!”
На худой конец она надеялась осознать смысл собственной жизни, ну…, или узнать, почему все парни такие идиоты. Но нет. Единственное, что она поняла в день своего дня рождения, так это – чем скорее она свалит из дома, тем больше у нее будет шансов, что в психушку она попадет еще очень не скоро. В конце концов, ее родители все восемнадцать лет не спускали с нее глаз только за тем, чтобы существование в их семье старшей дочери не стояло под вопросом. Все восемнадцать лет Эйприл жила в каком-то сплошном для себя однообразии. Все восемнадцать лет Эйприл видела, что вокруг нее ничего не меняется. И все восемнадцать лет она чувствовала, что этот “мир” чужд ей, и она ему тоже.
Вопрос “куда бежать?” почти не возникал. В Ньюпорт. В ВАИИ – Венецианскую Академию Изобразительных Искусств, которая расположена в районе Новая Венеция. В прошлом году ее подруга Сара уехала в Ньюпорт и, судя по ее рассказам, в том районе очень даже здорово: полно маленьких кафе, а улицы пересекаются небольшими водными каналами, как в настоящей итальянской Венеции. А люди там, в основном, все креативные и никто не боится выделяться из толпы, в то время как дома у нее царило что-то похожее на настоящий консерватизм. Когда Эйприл связалась с Сарой, та сказала, что пустит ее к себе временно пожить, пока она не найдет работу и жилье.
Сначала Эйприл казалось, что все будет сложно. На первом этапе был звонок на счет правил приема, но с ним все вышло благополучно. На том конце связи оказалась дама, которая вежливо объяснила, что в ВАИИ особых требований к абитуриентам нет, что они берут всех талантливых, ответственных и усердных, однако из-за этого у них абитуриентов в два раза больше, чем свободных мест и поэтому она ничего не обещает. Для приема от Эйприл требовалось привезти одну из своих работ. Это не показалось ей сложным. Рисовала она, как ей казалось, довольно хорошо, да и ответственность с усердием это тоже было про нее. Если, как сказала дама, картина понравится приемной комиссии, то Эйприл будет дана возможность свободного посещения академия на период вступления, но это вовсе не для того, чтобы она до осени прохлаждалась. В августе будет финальный просмотр, к которому Эйприл должна будет нарисовать еще одну картину, и по ней уже будут оценивать на вступление.
Свой отъезд она назначила на двадцать шестое мая. К тому времени она уже сдала все выпускные экзамены, и сдала их все на отлично, а так же сняла со своего банковского счета все деньги, которые там были. Всего 2190 долларов. Может, этого было недостаточно, - если учесть, что домой в ближайшие десять лет (а может и двадцать) она возвращаться домой не собиралась, то ей требовалось большая сумма, - но на первое время этих сбережений еще хватит. В дальнейшем с заработком особых проблем тоже не должно было случиться. Сара рассказывала, что в Ньюпорте студентов и прочую молодежь охотно берут на работу в качестве продавцов, барменов или официантов. Так или иначе, но когда эти две тысячи закончатся, то без денег Эйприл не останется.
Багаж Эйприл состоял из чемодана и сумки. Собирая накануне чемодан, Эйприл тщательно обдумывала, что с собой взять, а что оставить. Первым дома остался мольберт. Даже в сложенном состоянии он занимал много места, а тащить его в руках с чемоданом было бы тяжело. Далее выпали большие картины, они просто не влезали. Впрочем, все это не слишком огорчило Эйприл, гораздо больше ее печалило то, что она даже не сможет попросить маму переслать все это почтой. Ведь никто из ее семьи не должен знать, куда она уехала. В конечном итоге в чемодане оказалось несколько самых лучших, по ее мнению, картин, пара набросков (дама из Аккадемии сказал, что их Эйприл тоже может взять, а потом выставить на финальном просмотре) и коробка с ее детскими рисунками, которыми Эйприл никак не могла расстаться. К чемодану прилагалась сумка, в которую она положила одежду и немного барахла, необходимого по жизни.
В четыре утра она тихо вышла из дома, чтобы успеть на станцию, откуда в пять уходил поезд до Гринвейла, откуда прямиком уже можно было попасть в Ньюпорт. Родителям она на прощание оставила записку, в которой, понятное дело, не сказала, где ее теперь искать, а так же попросила не беспокоиться за нее, потому что она продумала все заранее. Эйприл очень надеялась, что они поймут хотя бы общий смысл этого прощального послания, а не будут рвать и метать и не побегут в полицию. А смысл был простой – она не хотела так жить дальше.
Да и вообще, кто в ее семье будет особо печалиться из-за ее ухода? “Любимый папочка”? Эйприл уже забыла, когда она последний раз звала его папой, потому что ни на какой другой позывной ее отец просто не рассчитывал. Опираясь на собственную память, ей казалось, что он колотил ее всегда, без передыху. Правда, случалось это только тогда, когда он напивался, но если учесть, что просыхал он от силы раз в месяц, то положение вещей это особо не меняло. Денни и Оуэн? Денни Райан представлял собой тот тип младших братьев, которых старшие за глаза и не только называют скотинами. Самыми настоящими и последними. Денни был под стать отцу, если не его копией. Эйприл честно пыталась его полюбить, как младшего брата, но ничего, кроме желания придушить, Денни у нее не вызывал. В принципе, как считала Эйприл, он еще мог бы исправиться, если бы хотел, но пока что этого не наблюдалось. Оуэн же был совсем маленьким, чтобы считаться ее “союзником”. Шансы же, что Эйприл в будущем могла рассчитывать на его взаимность и поддержку, были ничтожно малы. Рано или поздно, отец все равно бы распространил на Оуэна свое влияние, так что рассчитывать на него она не могла. Мама? Вот тут вопрос был спорный. Конечно же, она будет беспокоиться о ней, поэтому мать ей было жалко. Теперь мама, наверное, будет чувствовать себя виноватой, особенно, когда поймет, как обращалась с ней все эти годы. Все-таки для Эйприл она была единственным человеком, ради которого еще можно было бы остаться дома. Но именно тогда в Эйприл заговорил принцип “Не сделаю сейчас, не сделаю уже никогда”.

* * *