[Флагман]

Когда я читал Г. Сенкевича "Камо грядеши", сильное впечатление произвел один момент. Разумеется, чтобы его оценить, надо и самому прочитать этот исторический роман. Но все равно приведу отрывок, уж очень он близок теме христианства:

Скрытый текст:

Тем временем совсем стемнело, и в небе заблестели первые звезды.
Тогда возле столбов стали рабы с горящими факелами и, как только во всех
концах садов раздались трубные звуки, возвещая начало зрелища, каждый из
рабов поднес факел к подножью столба.
Прикрытая цветами и облитая смолою солома занялась ярким пламенем,
который, разгораясь с каждой минутой, пожирал гирлянды, устремлялся вверх
и охватывал ноги жертв. Народ притих, и сады огласились страшным,
оглушительным воплем, криками боли. Однако некоторые из жертв, подняв
голову к звездному небу, запели гимн Христу. Народ прислушивался. Но даже
самые черствые сердца объял ужас, когда от более коротких столбов
понеслись душераздирающие детские голоса. "Мама! Мама!" - кричали дети, и
дрожь пробрала даже пьяных при виде этих головок и невинных детских лиц,
искаженных болью, задыхающихся в дыму. А огонь забирался все выше и сжигал
все новые венки из роз и плюща. Пылали столбы на главных и боковых аллеях,
пылали купы деревьев, и луга, и цветочные поляны, багрово отсвечивала вода
в озерах и прудах, алела трепещущая листва деревьев - стало светло как
днем. Смрадный запах горящих тел наполнил сады, но тут рабы принялись
сыпать в загодя поставленные меж столбами курильницы мирру и алоэ. В толпе
здесь и там слышались выкрики - то ли сострадания, то ли восторга и
радости, - они становились все громче, чем больше огонь охватывал столбы,
подымаясь к груди жертв, жгучим своим дыханием курчавя волосы на их
головах, застилая их почерневшие лица и наконец взвиваясь еще выше, как бы
во славу той победительной, торжествующей силы, которая велела его
разжечь.
Еще в самом начале зрелища среди народа появился император на
великолепной цирковой квадриге, запряженной четырьмя белыми аргамаками, -
он был в одежде цвета партии Зеленых, к которой принадлежали он и его
двор. За ним двигались повозки с придворными в роскошных нарядах, с
сенаторами, жрецами и обнаженными вакханками в венках и с кувшинами вина в
руках, уже частью пьяными и издававшими дикие крики. С вакханками ехали
музыканты, наряженные фавнами и сатирами, игравшие на кифарах, формингах,
дудевшие в свирели и рога. На других повозках восседали римские матроны и
девицы, также пьяные и полуобнаженные. Рядом с квадригами прыгали плясуны,
потрясая тирсами в лентах, другие били в бубны, третьи рассыпали цветы.
Вся эта великолепная процессия двигалась под возгласы "Эвоэ!" по самой
широкой аллее сада, среди дыма и людей-факелов. Император, сопровождаемый
Тигеллином и Хилоном, чьим испугом он хотел позабавиться, сам правил
лошадьми и, ведя повозку очень медленно, разглядывал горящие тела, а
заодно прислушивался к крикам народа. Стоя на высокой позолоченной
квадриге, окруженный волнами людскими, припадавшими к его стопам, в
отблесках пламени, в золотом венке циркового победителя, он возвышался над
придворными и толпой, казался великаном. Уродливо толстые руки, вытянутые
вперед и державшие вожжи, как будто благословляли народ. На лице и в
прищуренных глазах светилась усмешка, он сиял над людьми как солнце или
как некое божество, хотя страшное, но великолепное и могущественное.
Временами он останавливал лошадей, чтобы получше присмотреться к
какой-нибудь девушке, чья грудь начинала шипеть под языками огня, либо к
искаженному смертною судорогой лицу ребенка, потом опять ехал дальше,
возглавляя разнузданную, беснующуюся процессию. Порой он кланялся народу,
а порой откидывался назад, натянув вожжи, и переговаривался с Тигеллином.
Подъехав наконец к большому фонтану на перекрестке двух аллей, он сошел с
квадриги и, кивнув обоим своим спутникам, смешался с толпой.
Его приветствовали криками и рукоплесканьями. Вакханки, нимфы,
сенаторы, августианы, жрецы, фавны, сатиры и солдаты вмиг окружили его
бешеным хороводом, а он, идя между Тигеллином и Хилоном, огибал фонтан,
вкруг которого пылало несколько десятков факелов, и перед каждым
останавливался, делая замечания по поводу пылающих жертв или издеваясь над
старым греком, на чьем лице изображалось безмерное отчаяние.
Но вот они задержались перед высоким столбом, украшенным миртом и
увитым вьюнками. Красные языки огня достигали уже колен обреченного, но
лицо сперва нельзя было разглядеть, так как дым от сырых веток заслонял
его. Вдруг легкий ночной ветерок отогнал дым и открыл голову старика с
седою, падающей на грудь бородою.
При виде ее Хилон весь скорчился, извиваясь, как раненая змея, и
издал вопль, скорее похожий на карканье вороны, чем на голос человеческий.
- Главк! Главк!
И в самом деле, с горящего столба на него смотрел лекарь Главк.
Несчастный был еще жив. Страдальческое лицо глядело вниз, будто он
хотел в последний раз посмотреть на своего губителя, который его предал,
отнял жену, детей, подослал к нему убийцу, а когда все это было во имя
Христа прощено, еще раз предал его в руки палачей. Никогда человек не
причинял другому столько зла, да еще с такой жестокостью и злобой. И вот
жертва горела теперь на просмоленном столбе, а палач стоял у ее ног. Глаза
Главка неотрывно глядели на лицо грека. Минутами их заслонял дым, но,
стоило повеять ветерку, и Хилон опять видел эти вперившиеся в него зрачки.
Он распрямился, хотел бежать, но не смог. Ему вдруг почудилось, что ноги у
него свинцовые и что какая-то невидимая рука с неодолимою силой удерживает
его у этого столба. И он оцепенел. Только чувствовал: что-то переполняет
душу его, что-то рвется на волю, он сыт по горло этими муками и кровью,
видно, пришел конец жизни его, и вот все вокруг исчезло - и император, и
свита, и толпа; бездонная, страшная, непроглядная пустота вдруг объяла его
со всех сторон, и горят в ней лишь эти очи мученика, зовущие его на суд. А
тот, все ниже опуская голову, смотрел и смотрел. Окружающие догадались,
что меж двумя этими людьми что-то происходит, но смех замер на устах - в
лице Хилона было что-то пугающее, оно было искажено такой тревогой, таким
страданьем, как будто огненные языки жгли его собственное тело. Внезапно
он зашатался и, простирая руки, вскричал страшным, режущим слух голосом:
- Главк! Во имя Христа! Прости!
Воцарилась тишина, дрожь пробежала по телам всех, и взоры невольно
обратились вверх.
А голова мученика слегка качнулась, и оттуда, с верхушки столба,
послышался голос, похожий на стон:
- Прощаю!
Взвыв как дикий зверь, Хилон бросился ничком наземь, зачерпнул обеими
руками пыль, посыпал себе голову. Пламя меж тем взвилось вверх, охватило
грудь и лицо Главка, миртовый венок на его голове расплелся, вспыхнули
ленты на верхушке столба, и весь он озарился ослепительным светом.
Тут Хилон поднялся с земли. Лицо его так сильно изменилось, что
августианам почудилось, будто они видят другого человека. Глаза сверкали
необычным огнем, от изборожденного морщинами лба словно исходило сияние;
этот жалкий, тщедушный грек походил теперь на вдохновленного богом жреца,
готовящегося открыть людям тайны неведомые.
- Что с ним? Рехнулся, наверно! - послышались голоса.
А Хилон, оборотясь к толпе и вскинув вверх правую руку, закричал во
всю мочь, чтобы не только августианы, но и толпящаяся дальше чернь могла
его слышать:
- Народ римский! Клянусь смертью своею, что здесь погибают невинные,
а поджигатель - вот он!
И он пальцем указал на Нерона.
Воцарилась мертвая тишина. Придворные окаменели. Хилон все стоял,
вытянув дрожащую руку с указующим на императора перстом. И вдруг поднялся
шум. Подобно волнам, гонимым нежданно подувшим ветром, толпа надвинулась
на старика, стремясь разглядеть его. То там, то здесь раздались выкрики:
"Держи его!", "Горе нам!" Толпа засвистела, заверещала: "Агенобарб!
Матереубийца! Поджигатель!" С каждою минутой суматоха нарастала. Вакханки,
пронзительно визжа, прыгали на повозки, чтобы спрятаться. Несколько
обгоревших столбов вдруг опрокинулось, рассыпая вокруг искры и еще усилив
смятение. Неудержимо, слепо движущаяся людская лавина захватила Хилона и
увлекла его в глубь сада.