Записка члена Государственного совета Г. А. Крестовникова о положении механической промышленности в России.
Несколько цифр и соображений для правильного освещения положения нашей механической промышленности и той помощи, на которую может рассчитывать от нее военное ведомство в делах снабжения нашей доблестной армии снарядами.
Механическая промышленность, как известно, у наших врагов, особенно в Германии, находится на весьма высокой степени развития. За удовлетворением потребности своей страны Германия изготовляла массу машин на вывоз в другие страны, на экспорт.
Вывоз машин, аппаратов, автомобилей, оружия и других предметов механической промышленности у наших врагов — в Германии и Австрии, по статистическим данным этих стран за 1912 г., в переводе на русский вес и русскую ценность выражался в следующих цифрах:
С таким вывозом, как из Германии, соперничает только Англия.
Подробности оборотов по ввозу и вывозу машин, аппаратов и пр. в разных странах см. в прилагаемых таблицах.
Здесь отмечу только, что одних машин для обработки металлов Германия вывезла 3 481 941 пуд на сумму 29 773 678 рублей.
Совершенно обратное положение занимает механическая промышленность в России. Под влиянием, с одной стороны, той же Германии, выговаривавшей в торговых договорах с Россией для разного рода машин пониженные таможенные ставки, а главным образом под влиянием не сознания нашего общества и нашего правительства в необходимости и важности иметь в стране свое, независимое от иностранцев, машиностроение, русское машиностроение никогда не имело тех условий, при которых оно могло бы получить более или менее широкое развитие. Установленные по конвенциям, а частью и без конвенций, под влиянием взглядов общества и правительства, таможенные ставки на разного рода машины дают возможность изготовлять в России лишь весьма ограниченное количество машин, и притом наиболее простых и дешевых, для изготовления которых не требуется и сложного оборудования фабрик и заводов. Потребность же страны в машинах удовлетворялась главным образом привозом из-за границы, привозом, возраставшим ежегодно в колоссальных размерах.
Общий ввоз в Россию машин, аппаратов, автомобилей, оружия и других предметов механической промышленности (ст. ст. 152¹, 159, 167, 1691, 1692, 17З3, 17З6, 17З7, 174 Обзора внешней торговли) по годам составлял:
Подробности оборота по ввозу и вывозу машин изложены в прилагаемой таблице.
Некоторые крупные отделы механическойпромышленности установленными у нас условиями умышленно не допускаются к существованию. Не говоря уже о совершенно беспошлинном пропуске в Россию более сложных сельскохозяйственных машин, пошлинные ставки в 75 коп. на все прочие земледельческие машины, когда железо и сталь как сырой материал для этих машин ограждены той же ставкой в 75 коп., и отнесение автомобилей к пошлинным ставкам, когда-то установленным для простых экипажей (по конвенции с Францией автомобиль на 4 места, вполне отделанный, хотя бы разукрашенный атласами и бронзой, пропускается за 225 руб. со шт., а двухместный по 125 руб. со шт.; шасси 75 руб. со шт.) не было ли явным запрещением работы этих машин в России? Их и не работали, кроме самых простых дешевых земледельческих машин. Высчитывавшиеся в копейках из боязни, чтобы механические заводы не нажили лишнего, крайне низкие ставки для разных других машин, пониженные еще конвенционными соглашениями, привели к тому, что в России совершенно прекратилась и теперь почти отсутствует выработка машин-орудий для обработки металлов и дерева. Все эти сорта машин в массе ввозились к нам из-за границы.
Посмотрим, как отразилось открытие военных действий на механическую промышленность в Германии, Австрии и в России.
С началом войны и прекращением вывоза, всемеханические заводы хотя бы одной Германии, производившие этот вывоз на 419 737 816 руб., должны были бы прекратить свою деятельность, но они ее не прекратили, а перевели на выделку снарядов. Имея хороший освободившийся для того инструмент, имея вполне опытных и готовых рабочих, заводы эти произвели и производят теперь ту массу снарядов, которая своей неистощимостью поражает весь мир. Машин-орудий (строгальных, токарных, сверлильных) Германия экспортировала на 29 773 678 рублей. Теперь, в течение года войны, Германия на тех же заводах изготовила приблизительно на ту же сумму новых машин, но исключительно для изготовления снарядов и тем еще более увеличила свою производительную способность по выделке снарядов; заводы земледельческих машин и заводы, изготовляющие автомобили, по своему оборудованию оказались особенно пригодными для работы на них снарядов. Все пригодное оборудование всех заводов, работавших по остальным специальностям на экспорт, тоже превращено на изготовление снарядов. Я полагаю, что, при всей своей предусмотрительности, и в Германии не ожидали той помощи в деле изготовления снарядов, какую дает ей теперь сильно развивавшаяся все время, и особенно за последние годы, механическая промышленность.
Совсем другая картина у нас. Наши механические заводы удовлетворяли лишь ничтожную часть внутренней потребности в машинах страны, да притом еще машинами наиболее простыми, не требовавшими сложных орудий производства. Поэтому на большинстве наших заводов чрезвычайно мало имеется машин, на которых можно работать снаряды. Производства таких крупных отраслей, как машин-орудий для обработки металлов и дерева, и автомобилей у нас совсем нет. Остальные наши заводы, как земледельческих машин, так и разных других механических производств, конечно, завалены теперь спросом на удовлетворение внутренней потребности, ибо за невозможностью выписать нужную машину или часть ее из-за границы обращаются, несмотря на предубеждение, к местным заводам. Кроме того, все эти заводы завалены ремонтом по своим специальностям. Ведь не надо забывать, что масса частей машин для ремонта привозилась из-за границы и вместе с машинами и отдельно. Только цифра отдельно привозимых частей машин для ремонта, учитываемая нашей статистикой, за последние годы достигала 1 768 089 пуд. на 19 961 990 руб. Требованием исполнения этого ремонта по каким бы то ни было ценам, ибо без ремонта останавливается производство не только на данной машине, но и весьма часто на фабриках и заводах и на ряде последующих машин, завалены теперь наши заводы и по их силе и оборудованию справиться с этой задачей не смогут.
Вот разница положения у нас, где механическая промышленность все время искусственно угнеталась, и в других странах, где она процветала. Война у наших врагов освободила готовые инструменты и силы для работы снарядов, а у нас, напротив, все наши заводы завалены работой больше, чем когда-либо, и работой, безусловно, для государства необходимой, ибо поддержание производства в стране для государства также чрезвычайно важно. Вот при таких-то условиях к незначительному количеству наших механических заводов обращаются за изготовлением снарядов.
Надо сказать, что патриотизм заставил все заводы охотно откликнуться на этот призыв, и теперь, последнее время, администрации всех механических заводов только и заняты изучением способов изготовления снарядов. Но что могут дать все эти заводы военному ведомству? Пригодных машин для изготовления снарядов на заводах вообще оказывается немного, и все они, как указано выше, переобременены работой. Выделить для изготовления снарядов оказывается возможным лишь незначительное из них число, и притом в непременный ущерб текущего производства завода, столь нужного теперь для поддержания работы в стране. Употребление большого количества таких станков для изготовления снарядов равносильно было бы такому сокращению производства в остальных отделах завода, что ведение на заводе самого производства оказалось бы невозможным. Итак, не только по сравнению с Германией и Австрией, но и абсолютно мобилизация наших существующих промышленных заводов может дать лишь ничтожное количество снарядов.
Цель этой записки никак не разочаровывать, никак не оспаривать полезность принятых мероприятий, но предостеречь от увлечения и осветить дело, как оно есть. Под влиянием большого интереса, возбужденного теперь поднятым вопросом о мобилизации промышленности для работы на армию, в среде мало осведомленной публики начинают слагаться совершенно ложные представления о силе нашего промышленного развития. В Московском губернском земстве, например, были произнесены речи, оставшиеся без опровержения, в которых промышленность русская обвинялась в уклонении от работы на армию и предлагалось принять меры разыскать уклоняющихся и принять против них радикальные меры, до расстрела включительно. По газетным сведениям можно заключить, что и в среде органов правительства и в прессе на мобилизацию промышленности возлагаются преувеличенные надежды. Конечно, разные отрасли промышленности развиты у нас разно, многие довольно сильны и удовлетворяют требованиям, и я твердо знаю, что все они служили во время войны нашей армии с полным сознанием лежащего на них государственного долга, но наша механическая промышленность, о которой только и говорит эта записка, настолько слаба, что едва ли что может дать серьезное.
Другая цель этой записки — в момент наибольшей боли и нужды указать на те ошибки и неправильности взглядов в нашей экономической и государственной политике, которые привели нас к существующему положению, и предупредить от подобных же ошибок в ближайшем будущем, так как, несмотря на этот недостаток, я вполне уверен, что Россия выйдет из этой войны победительницей. Никогда самые ярые защитники протекционизма, трактовавшие о необходимости развития промышленности внутри страны, основываясь лишь на соображениях экономических, не предвидели того государственного значения развитой в стране промышленности, какое обнаружилось теперь, во время этой беспримерной в истории войны. Теперь оказалось, что в деле развития в стране выработки земледельческих машин, автомобилей и пр. страна заинтересована не только со стороны экономической, но и общегосударственной, так как этими заводами усиливается оборона и вообще военная мощь государства. Не в интересах только землевладельцев и потребителей автомобилей надлежало бы решать эти вопросы. Ведь теперь, кажется, не может быть не ясно, что современная война ведется главным образом силами промышленности. Пушка, шрапнель, ружье, автомобиль, аэроплан, вагон, паровоз, даже обмундировка: сапоги, штаны, шинель и пр., пр. — все это продукты промышленности, и как без снарядов, так и без сапог (которые пришлось нам тоже заказывать за границей) воевать нельзя.
Не ясно ли, что ради сохранения своей самостоятельности в международной борьбе, ради силы и мощи государства Россия во что бы то ни стало должна, и в ближайшее время, развить у себя все главные отрасли механической промышленности, быть независимой, иметь резервы в виде готовых инструментов и обученных рабочих на частных заводах, которые в годины бедствий являлись бы на помощь государству. Благодаря прежней политике мы отстали во многих отраслях машиностроения, а некоторых и вовсе не имеем. Первые годы будем работать и хуже, и дороже, но за науку и за свои ошибки надо заплатить. Наука и уменье даром не даются. Но эта переплата за науку все же будет выгоднее тех переплат, какие мы несем теперь, обращаясь за всем за границу. Отсюда ясно, что для устройства у себя внутри хозяйства так, как это нам надо, нам нужно, прежде всего, иметь развязанные руки. Поэтому никаких торговых договоров, никаких срочных конвенций у нас ни с кем не должно быть. Жили мы с правом на автономный тариф до таможенной войны с Германией, и надо восстановить это свое право на самостоятельность. Заключение первого торгового договора было первым актом нашего экономического порабощения Германией. После этого первого промаха Германия при всяком благоприятном случае, при всяком пересмотре только усиливала свой гнет, требуя себе новых и новых льгот и уступок. Пишу об этом теперь потому, что то и дело в прессе появляются известия о предложениях нашему правительству теперь, во время войны, в тяжелое для него время, разных соблазнительных проектов договоров. Появились недавно также известия, будто и наше Министерство торговли и промышленности через Русско-Французскую палату осведомляется о желаниях Франции при возобновлении с ней договоров. Словом, сознание страшного вреда торговых договоров для нас у массы публики и даже у нашей прессы еще не вполне выяснилось. С объявлением войны пал немецкий договор. Остались второстепенные договоры с Францией, Португалией и Сербией, заключенные на условии пересмотра или отказа от них по предупреждении за год вперед. Избави Бог нас от заключения каких-либо новых договоров, с кем бы то ни было.
Напротив, пишущий сие считал бы необходимым теперь же денонсировать всем странам, с которыми мы имеем торговые договоры, о нашем желании в срок (через год) их пересмотра. Это необходимо, чтобы приблизить время нашей полной свободы — устраивать свои дела, как нам это нужно, в частности же денонсирование теперь же договора с Францией важно потому, что по этому именно договору Россия лишена возможности иметь у себя одну из крупных отраслей механической промышленности, имеющей [тенденцию] с каждым годом все более развиваться, — постройку автомобилей. Конвенционные ставки на автомобили в размере взимавшихся при ввозе экипажей обусловлены по договору с Францией. Наше правительство, соглашаясь на эти ставки, вероятно, в то время смотрело на автомобили как на инструмент для спорта и забавы и не уясняло себе всего значения, какое приобретает автомобиль для передвижения и людей, и грузов, и как орудие, могущее заменять живую животную силу везде, где таковая употреблялась. Тогда не имели представления, что автомобилем можно пахать и пр., тем более не имели представления о значении автомобиля в военном деле.
Выторговывая у России эту льготу и лишая возможности свою союзницу иметь у себя столь важное для России производство, Франция, в сущности, сыграла в руку Германии, которая ввозила к нам главную массу автомобилей, во всяком случае, значительно большую, чем Франция. Я считаю, что Россия не может оставаться в прежнем положении; она должна сама для себя строить автомобильные машины всех сортов, тем более что при ее пространствах она представляет собой такой рынок, который будет требовать их с каждым годом все более и более. Между тем, пока существует конвенционный договор с Францией, никто в России не может и думать об устройстве автомобильных заводов. Если будет немедленно денонсирован договор с Францией, то нет сомнения, что многие начнут комбинировать устройство таких заводов, а в течение года со дня денонсирования, когда все равно строить в России автомобильных машин, по договору с Францией, нельзя, выяснятся от людей, интересующихся этим делом, и те условия, какие нужны для водворения этой промышленности в России, и, может быть, подвинется уже и устройство заводов.
Г. Крестовников
Цифры я не стал здесь приводить, кому надо, пусть идет по ссылке сверху.
Таким образом, был какой-то технический предел для увеличения норм мобилизационных запасов. Дальнейшее увеличение снабжения армии во время войны возможно было только путем соответственной подготовки заводской производительности. При относительно малом индустриальном развитии России [79] требовалось богатое оборудование казенных военных заводов. Но это тоже требовало больших затрат. Годовая производительность наших казенных заводов определялась в 600 000 патронов (для 3-дюймовых пушек){55}, в то время как, как мы видели выше, годовая потребность «в выстрелах» исчислялась Ставкой в конце 1916 года — 42 000 000, т.е. превосходила в 70 раз.
Не лучше обстоял вопрос о подготовке наших заводов для изготовки орудий.
Здесь ввиду быстрого усовершенствования современной техники хранимые запасы орудий быстро становились устарелыми, и потому вопрос об оборудовании мощных заводов выдвигался на первое место.
Чтобы обрисовать, каково было положение в этом отношении, достаточно указать, что русское Военное ведомство имело в своем непосредственном распоряжении всего один орудийный завод — Петроградский. «Только в силу какого-то недоразумения это техническое заведение артиллерийского ведомства, — пишет генерал Маниковский{56}, — получило громкое и совершенно недопустимое название — орудийного завода. По существу, это — даже после своего последнего расширения — просто крупная артиллерийская мастерская, работающая из рук других заводов, поставляющих для нее отливки и поковки, как не имеющей не только своего литейного цеха, но даже и мало-мальски приличной кузницы. Расположен он в одном из аристократических участков Петрограда, на углу Литейной и Сергиевской улиц, а потому не смог даже в своей скромной кузнице поставить сколько-нибудь сильный молот, от работы которого неизбежно получались бы — как результат постоянных сотрясений при ковке — повреждения соседних зданий.
Поэтому мало-мальски крупные поковки орудийный завод должен был получать от арсенала или других заводов.
Затем — величина занимаемой площади: она не достигает и 1000 кв. саженей. Какой же орудийный завод можно расположить на 1/2 десятины? Понятно, что это мало было даже для скромной ремонтной мастерской, не говоря уже о том, что площади двора не хватало не только для надлежащей вместимости магазинов, складов и простых навесов (для ввозимых и вывозимых изделий, [80] для хранения хотя бы небольших запасов угля и дров), но положительно нельзя было устроить даже скромную столярную и сушилку леса при ней.
Поэтому на дворе прямо негде повернуться — до того он был мал и постоянно загружен всякой кладью».
Главное артиллерийское управление неоднократно возбуждало вопрос о переносе Петроградского орудийного завода в другое, более подходящее место, с развитием его в мощный завод, со своей литейной и кузней. Но эти ходатайства, особенно настойчивые с 1905 года, успеха не имели вследствие отказа Министерства финансов и Государственного контроля{57}.
Кроме Петроградского орудийного завода, принадлежавшего Военному ведомству, в России имелись еще следующие казенные заводы: Пермский пушечный Горного ведомства и Обуховский сталелитейный и пушечный Морского ведомства.
Оценку степени подготовленности первого можно прочесть в «Сводке» Верховной следственной комиссии, назначенной 25 июня 1915 г. для всестороннего расследования обстоятельств, послуживших причиною несвоевременного и недостаточного пополнения военных снабжений армии{58}. Член этой Верховной следственной комиссии В. А. Бобринский, обследовавший Пермский пушечный завод, дает такую общую характеристику этого завода:
«Завод производит такое впечатление, что расширение его шло по мелочам, на маленькие средства, постепенно, путем пристроек, добавлений, основанных главным образом на возможно большей экономии. Во всем чувствуется, что заводу не давалась и не дается возможность развернуться и работать так, как это следовало бы заводу первейшей государственной важности»{59}.
Резюмируя свой вывод по обследованию самой технической части Пермского завода, В. А. Бобринский пишет так:
«Из приведенного краткого очерка технического оборудования Пермского пушечного завода с очевидностью вытекает, что названный завод в техническом отношении далеко не отвечает требованиям, ныне предъявляемым к мощно оборудованным артиллерийским заводам европейского типа (Шнейдер, Армстронг, Виккерс, Шкода, Крупп). Оборудование названного завода [81] Горного ведомства, представляясь по отдельным цехам и мастерским явно недостаточным, в целом оказывается совершенно бессистемным и случайным. Через это, быстрый и равномерный рост производительности завода по всем цехам и отраслям его деятельности едва ли возможен, особенно в условиях военного времени, когда получение предметов технического оборудования связано с неимоверными подчас затруднениями»{60}.
Обуховский сталелитейный и пушечный завод был приобретен в 1886 г. от частной компании Морским ведомством. Вследствие этого Обуховский завод и специализировался на работах, потребных этому ведомству. Насколько второстепенное значение придавал этот завод потребностям сухопутного Военного ведомства, можно убедиться из следующего свидетельства генерала Маниковского{61}:
«Исполнение этим заводом заказов Военного ведомства в течение 15-летнего периода, то есть с 1900 года, может быть охарактеризовано следующим образом:
Все наши 10-дм. орудия и большая часть орудий Канэ изготовлены Обуховским заводом; заказ исполнен хорошо, но с просрочкой до 4 лет против условленного срока.
Привлеченный к работе по перевооружению полевой артиллерии скорострельными пушками Путиловского завода, Обуховский завод изготовил 1150 таких пушек, но долгое время давал значительный процент брака и потому затянул приготовление на 3 лишних года».
Мы не приводим дальнейшей характеристики генерала Маниковского; сделанной нами выписки достаточно, чтобы подтвердить утверждение, что Обуховский завод, имевший своим главным назначением обслуживание флота, мог уделить в своей работе нуждам сухопутной армии лишь второстепенное место.
Военное ведомство имело в своем непосредственном распоряжении еще «арсеналы»: Петроградский, Киевский и Брянский. Прямым назначением этих арсеналов являлось производство лафетов легкой артиллерии, зарядных ящиков, пулеметных станков, обозных повозок и конской амуниции. Во время войны все эти арсеналы были перегружены сверх всякой меры вышеперечисленными работами; и только в силу крайней необходимости [82] они были привлечены во время войны к ремонту артиллерийских орудий (к перестволению).
На основании всего вышеизложенного нельзя не согласиться с выводом генерала Маниковского, что «невозможность скорого удовлетворения предъявленных во время войны требований явилась результатом многолетнего запрещения денежных расходов на усиление нашей армии полевой артиллерией и на создание хотя бы одного независимого мощного орудийного завода, принадлежащего Военному ведомству»
Но, как мы уже говорили в первой главе, наше высшее управление в период, предшествовавший мировой войне, носило характер безыдейности и полной бессистемности.
Неудачная для России война с Японией выяснила крайне серьезные недочеты в организации подготовки и снабжения Русской армии; стало ясно, что для борьбы на западном фронте мы были совершенно не подготовлены.
Блокада во время войны являлась для России тем более чувствительной, что слабое развитие русской общей промышленности не было в состоянии ответить колоссальным требованиям современной войны в области вооружения, огнестрельных припасов и сложного, многочисленного технического оборудования и снабжения. Отсюда следует, что по сравнению с остальными европейскими государствами от России требовалось: [75]
а) принятие в мирное время гораздо больших норм для мобилизационных запасов,
б) наличие гораздо большего числа казенных военных заводов.
Посмотрим, насколько эти требования были выполнены.
Сопоставление расчетных норм, сделанных русским Военным ведомством в 1910 г., с требованиями, предъявленными Ставкой в 1916 г., приведено в нижеследующей таблице
Отсюда мы видим, что во время войны требования превысили предположения: [76]
в наличности орудий — в два раза,
в годичном поступлении новых орудий (не считая ремонта) — в девять раз.
Если мы обратимся к рассмотрению вопроса о количестве имеющегося к началу войны артиллерийского огнестрельного запаса и сравним с теми требованиями, которые были предъявлены в течение войны Ставкой, то мы увидим следующую картину{51}:
Число выстрелов (в тысячах):
Отсюда мы видим, что годовая потребность по исчислению Ставки оказалась большей, чем было предположено Военным ведомством в мирное время:
для легких пушек в семь раз
для легких гаубиц в четырнадцать раз
для полевых тяжелых в восемнадцать раз.
Несомненно, что в своих требованиях Ставка в конце 1916 г. под непосредственным впечатлением переживаемой катастрофы в артиллерийском снабжении грешила некоторым преувеличением. Но столь же несомненным является самый факт, что принятые нашим военным ведомством нормы оказались в несколько раз меньшими действительной необходимости. Было бы несправедливо обвинять русское артиллерийское ведомство в том, что оно совершенно не предвидело колоссальных потребностей предстоящей войны. Ошибка, конечно, была сделана, но в этом отношении [77] русское артиллерийское ведомство мало отличалось от таковых же во Франции и Германии.
Как мы указывали выше, Россия вследствие своей промышленной отсталости и легкой осуществимости блокады должна была иметь наибольшие нормы запасов. Но вот что происходило при всякой попытке увеличить эти нормы.
Число «выстрелов» мобилизационного запаса измерялось всего 1000 на орудие.
Главное управление Генерального штаба подняло об этом вопрос. Заседали комиссии, шла переписка, и наконец в конце 1912 г. начальнику Генерального штаба удалось выхлопотать для Главного артиллерийского управления специально для усиления боевых комплектов для 3'' пушек — 10 000 000 рублей. На эту сумму, при тогдашней цене за выстрел в 20 рублей, можно было заготовить 500 000 патронов, что составляет ничтожное увеличение запаса — на 8%.
Около того же времени генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба уведомил начальника Главного артиллерийского управления, что во французской армии решено увеличить боевой комплект полевой артиллерии до 3000 выстрелов на пушку{52}.
«Если бы мы, — пишет генерал Маниковский{53}, — захотели последовать этому благому примеру и довести свои комплекты хотя бы до двух тысяч выстрелов на пушку, то на 6500 пушек это потребовало бы нового дополнительного ассигнования в 6500 х 1000 х 20 = 130 000 000 рублей. А если бы комплекты довести до 3000 на пушку, то потребовалась бы сумма вдвое большая, т.е. 260 миллионов рублей.
На такие суммы сверхштатных ассигнований никакой военный министр, даже при всей поддержке Государственной думы, конечно, рассчитывать в те времена не мог, особенно ввиду того, что тут речь шла только о выстрелах для орудий 3 дм. калибра».
Но, кроме только что требовавшихся указанных единовременных расходов, вопрос значительного увеличения мобилизационного артиллерийского запаса осложнялся еще другим обстоятельством. [78]
«Чем больше боевой комплект, — пишет далее генерал Маниковский{54}, — тем дольше его освежать, а значит, тем большей порче он подвергается за продолжительное время своего хранения».
При вышеуказанных нормах боевых комплектов боевые припасы могли быть освежены в следующие сроки:
«С уверенностью можно сказать, что ни боевые заряды, ни дистанционные трубки столь долгого хранения не выдержат, так как существующий у нас бездымный порох с трудом дотянет без существенной порчи в южных округах до 10, а в северных до 15 лет (особенно при хранении в патронах), дистанционные же трубки не выдержат и 8–10-летнего хранения. Что касается собственно зарядов и взрывателей (не снаряженных), то они, конечно, могли бы храниться без порчи многие годы, но при непрерывном прогрессе в конструкции их они, конечно, скоро устарели бы и потребовали бы замены их более современными образцами.
Единственный, казалось бы, при таких условиях выход — соответственное увеличение размера отпуска на практические стрельбы — оказывался неосуществимым вследствие значительного дополнительного расхода, недопустимого, опять-таки, по финансовым соображениям.
И вот, в заколдованном кругу финансовых и технических затруднений мы топтались до самой войны».
Головин. Военные усилия России в мировой войне.
Еще Головин.
Кризис, который переживался Россией в течение войны в области боевого снабжения, хорошо всем известен. Причины этого кризиса двух родов.
Одни лежат в области объективных условий российской действительности, о которых мы говорили в первой книге.
Другие должны быть отнесены к неумению «предвидеть» и «организовать» наших руководящих кругов.
Дать исчерпывающую картину снабжения нашей армии всеми видами боевого снабжения не представляется возможным. Ни рамки предпринятого нами труда, ни сохранившиеся исторические материалы этого не позволяют. Но дать общее представление все-таки можно. Это-то мы и попытаемся сделать.
Уже через четыре месяца после начала войны Русская армия стояла перед катастрофой. «Размер потребностей, — пишет бывший генерал-квартирмейстер Ставки генерал Данилов{209}, — превзошел [241] все самые широкие предположения, и потому удовлетворение их встречало все возраставшие затруднения. Тыл не поспевал за фронтом, и армия с каждым днем уменьшалась в своем составе, как равно уменьшалась степень ее обеспеченности. Мы стояли перед безусловной необходимостью коренного обновления нашей вооруженной силы».
Первым по времени своего обнаружения кризисом был кризис в снабжении винтовками.
Согласно мобилизационному плану, предполагалось:
а) иметь к началу войны в войсках и запасах 4 500 000 винтовок в готовом виде;
б) развить в течение войны производительность казенных заводов до 700 000 винтовок в год.
В действительности же потребовалось:
а) на вооружение армии по окончании ее мобилизационного развертывания около 5 000 000 винтовок;
б) для последующих призывов — около 5 500 000 винтовок;
в) для пополнения убыли, считая по 200 000 в месяц, в течение 3 лет войны — около 7 200 000 винтовок.
Следовательно, согласно мобилизационному предположению, было бы достаточно иметь: 4 500 000 + (700 000 х 3) = 6600000. [242]
Оказалось же нужным: 5 000 000 + 5 500 000 + 7 200 000 = 17 700 000 винтовок{211}.
Таким образом, действительные потребности армии превзошли мобилизационные расчеты более чем на 150%. 11 миллионов винтовок не хватало, и их откуда-то нужно было получить.
В нижеприводимой таблице указано, в какой мере и откуда это требование армии было выполнено.
з этой таблицы мы видим, что 35% потребности в винтовках так и не было покрыто.
Недохват в винтовках тормозил укомплектование пехоты. «Вследствие отсутствия винтовок, — пишет генерал Данилов, — войсковые части, имея огромный некомплект, в то же время не могли впитывать в себя людей, прибывавших с тыла, где, таким образом, люди без пользы накапливались в запасных частях, затрудняя своим присутствием обучение дальнейших очередей. К концу ноября (1914 г.), например, в запасных войсках имелся обученный в большей своей части контингент в 800 000 человек, в то время как Действующая армия страдала от ужасающего некомплекта. Бывали такие случаи, что прибывавшие на укомплектование люди должны были оставаться в войсковых частях при обозах вследствие невозможности поставить их в ряды по отсутствию винтовок»{213}.
В 1915 г. это явление приобретает характер катастрофы. Насколько велика была эта катастрофа, можно судить из прилагаемой [243] к этой главе копии донесения британского военного агента своему правительству. Это свидетельство одного из представителей наших союзников очень показательно. Составитель упоминаемого донесения приходит к выводу, что во всей Русской армии, растянувшейся от Ревеля до Черновиц, в начале октября 1915 г. имелось только 650 000 действующих ружей{214}.
Трудно на словах передать всю драматичность того положения, в котором оказалась Русская армия в кампанию 1915 г. Только часть бойцов, находящихся на фронте, была вооружена, а остальные ждали смерти своего товарища, чтобы, в свою очередь, взять в руки винтовку. Высшие штабы изощрялись в изобретениях, подчас очень неудачных, только бы как-нибудь выкрутиться из катастрофы. Так, например, в бытность мою генерал-квартирмейстером 9-й армии я помню полученную в августе 1915 г. телеграмму штаба Юго-Западного фронта о вооружении части пехотных рот топорами, насаженными на длинные рукоятки; предполагалось, что эти роты могут быть употребляемы как прикрытие для артиллерии.
Не лишено интереса отметить здесь то, что высшие штабы, и в особенности наше Военное министерство, в очень мрачных красках рисуют небрежное отношение русского солдата к находящейся в его руках материальной части.
Чем дальше в тылу сидит критик, тем строже бичует он строевой состав армии за его небрежность и тем мрачнее рисует он картину. Нам предстоит еще возвратиться к этому вопросу в дальнейшем, здесь же мы считаем нужным остановиться на рассмотрении его существа. Несомненно, что русский солдат вследствие его меньшей культурности относился менее бережно к находящейся на его руках материальной части, нежели солдат французский, [246] британский, американский или немецкий. Малой сознательности его в политической жизни соответствовало непонимание громадного государственного значения проявления каждым бойцом величайшей заботы к своему вооружению, так как в современных массовых армиях каждый случай отсутствия бережливости множится на миллионы. В этом отношении малое распространение образования среди толщи населения России тяжело отражалось на боевой силе нашей армии, но эта отрицательная особенность нашей армии должна была быть учтена руководящими верхами. Между тем именно этого и не было сделано.
Пулеметы
Согласно мобилизационному заданию, в Действующей армии и в ее тыловых запасах должно было состоять 4990 пулеметов. В действительности же в июле 1914 г. не хватало для удовлетворения плановой потребности 883 пулемета. Ввиду этого Главное артиллерийское управление предписало начальнику Тульского оружейного завода, в составе которого имелся единственный на всю Россию пулеметный отдел, усилить до крайней степени всю производительность с тем, чтобы к 1 января 1915 г. недостающее число пулеметов было бы закончено и сдано. Это и было выполнено.
В первых же боевых столкновениях даже каждый рядовой боец мог убедиться в до крайности возросшем значении пулеметного огня, поэтому достойно удивления блаженное спокойствие, в котором пребывали генерал Сухомлинов и его ближайшие сотрудники в вопросе о снабжении армии пулеметами. В действительности же было о чем беспокоиться. Предусмотренных по плану 4990 пулеметов, из которых 454 составляли 10% запас, для 3 000 000 Действующей армии было немного. Только со вступлением в должность военного министра генерала Поливанова Военное министерство очнулось от своего летаргического сна и в сентябре 1915 г. заявило требование к Главному артиллерийскому управлению на 12 039 пулеметов. Через три недели это требование было увеличено и доведено до 31 170 пулеметов. Для выполнения этого требования давался 15-месячный срок, что приводило к заданию ежемесячно доставлять в армию 2078 пулеметов.
К счастью, Главное артиллерийское управление по собственной инициативе с начала войны приняло ряд энергичных мер для расширения своего пулеметного производства и довело его в 1915 г. до средней — 350 пулеметов в месяц, подготовляя увеличение этой месячной нормы в 1916 г. до 1000 пулеметов.
Но этого увеличения производства оказывалось уже недостаточно. Пришлось обратиться к заграничным заказам. К этому же времени вся производительность, не только нормальная, но и повышенная, всех заграничных пулеметных заводов была уже занята нашими союзниками и нашими врагами. Приходилось принимать исключительные меры, дабы как-нибудь проталкивать наши заказы.
Для того чтобы составить себе представление, какого же числа пулеметов не хватало Русской армии, необходимо принять во внимание их износ и потерю. Ввиду того, что норма пулеметов, приданных войскам в течение войны, быстро растет, интересующая нас недохватка пулеметов все время увеличивается. Поэтому мы приурочим решение вопроса к началу 1917 г., когда наша Ставка окончательно формулировала потребность Русской армии в пулеметах, определив ее в размере 133 000 пулеметов. Налицо состояло к 1 января 1917 г. всего 16 300 пулеметов. Это составляло всего 12% потребности армии.
Ружейные патроны
Правильный расчет запаса ружейных патронов, исходящий из наличия в мобилизованной армии винтовок и пулеметов, показывал, что этот запас должен был бы достигать 3 346 000 000 штук. Но Военное министерство Сухомлинова при помощи чисто канцелярского трюка сократило эту норму запаса до 2 745 000 000 штук. Этим способом оно подводило мобилизационную норму к количеству имевшегося налицо запаса (2 446 000 000), сокращая, таким образом, фактическую нехватку в ружейных патронах с одного миллиарда на 300 миллионов{219}.
Однако подобная укладка норм, выработанных наукой, в прокрустово ложе бюрократических ухищрений должна была при первом же столкновении с жизнью привести к катастрофе.
В 1915 г. положение с ружейными патронами стало очень плохим. О пополнении войсковых запасов не приходилось и думать. Сколько было случаев, что развитие удачных операций приходилось останавливать из-за экономии в патронах.Вышеочерченная психология наших тылов не благоприятствовала быстрому исправлению ошибок в мобилизационных предположениях. Последние же грешили не только недостаточностью размеров запаса ружейных патронов, но и тем, что самое производство патронов в военное время было рассчитано совершенно несоответственно масштабу войны. Согласно мобилизационному [256] плану, считалась достаточной общая годовая производительность наших трех патронных заводов (Петроградского, Луганского и Тульского частного) в 550 000 000 в год. В действительности же средняя месячная потребность нашей армии в ружейных патронах достигала 250 000 000, т.е. истинная годовая потребность превосходила предположения почти в 6 раз.
Крайнее форсирование работы вышепоименованных трех патронных заводов утроило их производительность. Поднялся вопрос о постройке нового патронного завода, но решение этого вопроса затянулось до апреля 1916 г.
Заграничные заказы патронов вследствие запоздания помещения их встретили большие затруднения; заграничный рынок был уже перегружен заказами воюющих государств.
В нижеприводимой таблице указаны числовые данные о снабжении Русской армии ружейными патронами.
Изучая эту таблицу, мы можем заключить, что в окончательном итоге потребность нашей армии в ружейных патронах была удовлетворена. В самом деле, 3 года войны потребовали около 9 миллиардов патронов, дано же армии было 9,5 миллиарда. Но в эту картину кажущегося благополучия должны быть введены две существенные поправки.
Во-первых, соответственное потребностям поступление ружейных патронов началось лишь в 1916 г. Непредусмотрительность и запоздание в принятии нужных мер со стороны нашего Военного министерства заставило армию пережить в 1915 г. сильный кризис в снабжении ружейными патронами.
Во-вторых, самая потребность в ружейных патронах исчислялась на основании их расходования в армии. Но в Русской армии все время не хватало винтовок (35% ее потребности так и не [257] было удовлетворено), а число находившихся на ее вооружении пулеметов составляет только 12% того, что требовалось, по мнению Ставки, в конце 1916 г. Таким образом, удовлетворить в 1916 и 1917 гг. потребность Русской армии в ружейных патронах удалось только потому, что потребности в винтовках и в пулеметах не были удовлетворены.
Артиллерия.
В первой части нашего труда мы подробно указывали, насколько недостаточно была снабжена к началу войны Русская армия артиллерией.
Бои с немцами сразу же ярко это показали. Первые же наши неудачи в Восточной Пруссии — катастрофа армии генерала Самсонова и поражение, понесенное генералом Ренненкампфом, — всецело обусловливались подавляющим преимуществом германцев в числе батарей.
Подробному исследованию этих наших первых операций в Восточной Пруссии посвящена наша специальная книга.
Первые более или менее систематизированные требования на полевые и горные орудия поступили из Ставки лишь в мае-июне 1915 г. В них указывалась ежемесячная потребность в 293 полевых и горных 3'' пушках. Но уже со сменой Ставки эта норма была сразу повышена до 560 штук. Наконец, в программе, представленной в Междусоюзническую конференцию 1917 г., количество 3'' пушек на период с 1 января 1917 г. по 1 января 1918 г. исчислено так
Из этого исчисления вытекает, что ежемесячная норма подачи 3'' орудий должна была достигнуть 1200. Согласно же мобилизационному плану, производительность артиллерийских заводов намечена была всего в 75 пушек в месяц. Таким образом, окончательно выяснявшаяся потребность в 3'' пушках требовала от наших заводов производительность в 16 pаз большую, чем предполагалось.
Ежемесячная потребность в самом начале была определена всего в 35 штук. В середине 1915 г. эта норма была повышена до 100 штук. В начале 1916 г. норма была повышена до 105. К моменту Междусоюзнической конференции 1917 г. вопрос о снабжении нашей армии легкими гаубицами был наконец окончательно разработан и вылился в следующую форму для периода с 1 января 1917 г. по 1 января 1918 г.Это требование приводило к ежемесячной подаче в 1917 г. в 200 гаубиц. Согласно же мобилизационным предположениям, производительность наших заводов была рассчитана на 6 гаубиц в месяц. Таким образом, окончательно выяснившаяся потребность в легких полевых гаубицах требовала от наших заводов производительность в 33 раза большую, нежели это предполагалось.
«Требования на 4,2'' скорострельные пушки и на 6'' полевые гаубицы, — пишет генерал Маниковский{227}, — определились планомерно лишь ко времени созыва Междусоюзнической конференции. До тех пор все та же неопределенность и переменчивость требований, что и с легкой и мортирной артиллерией».
В программе вооружения, составленной для Конференции, потребность на 12 месяцев 1917 года исчислялась. Это требовало ежемесячной производительности в 95 орудий. По мобилизационным же предположениям, эта производительность должна была равняться всего 2 орудиям в месяц. Ошибка в расчете доходила, таким образом, до 47 раз.
Подведем итоги всем потребностям Русской армии в артиллерийском вооружении к началу 1917 г., т.е. к тому сроку, когда Ставкой была в конце концов осознана эта потребность и приведена в систематизированный вид.
Из этой таблицы мы видим, что вопрос, поднятый Ставкой в конце 1916 г., был, по существу, вопросом перевооружения Русской армии. При этом интересно заметить, что признанная Ставкой в 1916 г. необходимой норма вооружения отвечала той, с которой германская армия вступила в войну в 1914 г. Поэтому говорить о преувеличенных требованиях Ставки не приходится. Наоборот, следует иметь в виду, что для германской армии опыт первых двух с половиной лет войны не прошел даром и ее «норма» артиллерийского вооружения еще повысилась. Таким образом, можно утверждать, что Ставка в своей программе вооружения Русской армии, составленной в конце 1916 г., отставала от новых требований жизни.
Но и эти, по существу говоря, скромные претензии нашей Ставки оказывались неосуществимыми. Мы указывали в первом томе нашей книги{234}, в каком печальном виде находилось до войны наше орудийное производство.
Пришлось обратиться к заказам за границей.
Здесь позднее осознание руководителями Военного ведомства слабости артиллерийского вооружения привело к тому, что мы застали заграничный рынок уже забитым заказами других воюющих стран. В приводимой ниже таблице указывается число орудий, полученных в течение войны Русской армией.
Довольно широко распространено мнение, что будто бы в 1917 году Русская армия как раз была вполне снабжена материальной частью. Эту точку зрения проводит такое, казалось бы, авторитетное лицо, как генерал Ляхович, заменивший генерала Маниковского{235} в должности начальника Главного артиллерийского управления. «Когда в Предпарламенте в начале октября 1917 года, — пишет генерал Ляхович{236}, — последний военный министр Временного правительства генерал Верховский, проводя идею необходимости прекращения войны, в числе других доводов привел необеспеченность боевым снабжением армии, то некоторые члены Предпарламента, знакомые с вопросами снабжения по своему участию в Особом совещании (еще в хороший его период), категорически запротестовали против этого довода генерала Верховского... Покойный ныне генерал Карачан, исключительно сведущий артиллерист, вызванный по моему ходатайству с Южного фронта, где он был инспектором артиллерии, на должность начальника всех артиллерийских училищ, рассказывал, что когда он руководил размещением батарей на участках, то ему неоднократно приходилось слышать от участковых начальников, что такого числа орудий разместить нельзя».
Последние строки могут вызвать только улыбку, ибо в это самое время на французском театре войны степень насыщенности фронтов франко-британского и германского во много раз превосходила нашу. Поэтому говорить о перенасыщении русского фронта артиллерией по меньшей мере смешно. Вся же приведенная нами выдержка заставляет удивляться, насколько знание фактов ускользало из поля зрения многих деятелей нашего тыла. Ниже мы приводим таблицу, составленную на основании данных, собранных автором в Ставке в октябре 1917 г., когда он готовился к поездке на Междусоюзническую конференцию 1917 года (назначенную на ноябрь 1917 г. в Версале). Этими данными автор как главный военный представитель России собирался обрисовать [271] на Междусоюзнической конференции нашу бедность в тяжелой артиллерии.
В октябре 1917 г. Русская армия в отношении снабжения ее полевой тяжелой и тяжелой артиллерией была достаточно оборудована только на Кавказском фронте, т.е. для борьбы с турками.
По сравнению же с немцами и австро-венграми мы были в два раза слабее. При этом особенно резко заметно превосходство противника на Северном и Западном фронтах, где нам противостояли исключительно германские войска. Не лишено интереса обратить внимание, насколько румынская армия была богаче снабжена гаубичной артиллерией, нежели Русская. [273]
Но для того чтобы дать более полное представление, насколько в 1917 г. Русская армия была недооборудована в артиллерийском отношении, мы сопоставили требования Ставки на 1917 г. с числом доставленных в армию в 1917 г. орудий.
Разбирая выше требования Ставки на 1917 год, мы указали, что Ставка после большого запоздания наконец осознала слабость артиллерийского вооружения Русской армии и наметила довести это вооружение до того уровня, на котором германская армия находилась уже в самом начале войны. Мы указали также, что говорить о преувеличении в этих требованиях Ставки не приходится. [274]
Из только что приведенной таблицы мы видим, что Русская армия получила в 1917 г. лишь некоторую часть того артиллерийского вооружения, которое нужно было для того, чтобы достигнуть хотя бы уровня требований 1914 г. Но так как в 1917 г. уровень требований жизни значительно повысился, то по сравнению со своими врагами и своими союзниками Русская армия оказывалась к осени 1917 г. хуже вооруженной, нежели в 1914 г.
Артиллерийские огнеприпасы
ения этих требований. Благодаря энергии нашего артиллерийского ведомства готовность наших местных парков была значительно ускорена, и в течение первых четырех месяцев войны, т.е. к концу ноября 1914 г., все 112 легких парков, наличие коих предусматривалось мобилизационной подготовкой, были поданы на театр военных действий.
К этому времени накопился уже и некоторый опыт для определения действительной месячной нормы пушечных патронов при более или менее удовлетворительном питании нашей артиллерии. А именно — считалось необходимым иметь до 300 выстрелов в месяц на каждую легкую пушку, что за округлением должно было составить по одному местному парку на корпус нормального состава, или ежемесячно 50 парков на всю Действующую армию, из расчета наличного числа пехотных дивизий на театре военных действий{241}. [277]
Выполнение этого задания было непосильно для нашего Артиллерийского ведомства. Мы говорили уже в нашей книге, насколько маломощна была наша военная промышленность и насколько отсутствовала подготовка ее развертывания в военное время. Развитие этой промышленности требовало продолжительного времени, в течение которого наши запасы пушечных патронов обречены были на катастрофическое падение. Достаточно сказать, что в течение декабря 1914 г. и первых месяцев 1915 г. мы могли ожидать к поступлению на пополнение расхода в пушечных патронах к легким пушкам ежемесячно не свыше 12 парков, что составляло менее 25% потребности в них. В еще худшем положении находился вопрос о пополнении огнестрельными припасами тяжелой артиллерии.
Несомненно, что катастрофический характер, который приняла для России кампания 1915 года, в значительной мере обусловливался снарядным голодом.
Зимою 1915–1916 гг. снарядный кризис начал проходить. И к летней кампании 1916 г. наша легкая артиллерия оказалась уже в удовлетворительной мере обеспечена огнестрельными припасами. Труднее было со снарядами для легких гаубиц и для тяжелой артиллерии, но вопрос этот не обострялся, так как количество этого рода орудий было все время значительно меньше нужной для армии нормы.
Теперь попытаемся установить в числовых величинах рост потребности нашей армии в артиллерийских припасах в различные периоды войны.
Выше мы видели, что в ноябре месяце Ставка исчисляла эту потребность в 50 парков, т.е. приблизительно 1 500 000{247} выстрелов в месяц.
Генерал Поливанов в первые же дни своего вступления в должность военного министра, т.е. в июне 1915 г., определил эту потребность уже в 100 парков в месяц{248}, т.е. в 3 000 000 выстрелов. [281]
Осенью 1916 г. Ставка исчисляет месячную потребность для легких пушек в 4400 000, а для легких гаубиц и тяжелых орудий — в 800 000, т.е. в итоге 5 200 000 выстрелов в месяц. Генерал Маниковский, рассматривая в своем труде{249} эти требования Ставки, считает их преувеличенными. Для доказательства своего утверждения он приводит расход снарядов в летнюю кампанию 1916 г. Действительно, этот расход не превосходит 2 000 000 в месяц. Весьма вероятно, что некоторое преувеличение в расчетах Ставки для легкой артиллерии и есть. Оно являлось естественным психологическим последствием пережитой в 1915 г. катастрофы. Нo, с другой стороны, генерал Маниковский упускает из виду то обстоятельство, что в 1916 г., хотя Русская армия и вышла из катастрофы в снабжении снарядами, она все-таки не была удовлетворена в требуемой степени. Из личного опыта участия в четырехмесячном сражении в Галиции в качестве начальника Штаба VII армии могу засвидетельствовать, что мы никогда не получали просимого нами количества снарядов. Каждое наше требование, хотя и основанное на тщательном расчете, сильно сокращалось. Таким образом, расход в летнюю кампанию 1916 г. является не нормальным расходом, а урезанным. (и здесь Головин прав, ибо если посчитать необходимый расход снарядов Ставкой для 1916 года по сравнению с про-ом снарядов в 1916-м, то при нормальном расходе снарядов они бы кончились уже за
полгода!)
В конце декабря 1916 г. Ставка составила расчет потребности в артиллерийских снарядах на период 12 месяцев 1917 г. для представления на Междусоюзническую конференцию. В этом расчете потребность в легких снарядах была уменьшена, но потребность в выстрелах для гаубичной и тяжелой артиллерии увеличена; первая исчислялась равной 3 500 000, вторая — в 915 000; итого — 4415 000 выстрелов в месяц.
В таблице на следующей странице указывается рост снабжения артиллерии припасами в различные периоды войны.
Интересно сравнить, пишет генерал Маниковский{250}, число выстрелов, считавшееся достаточным для ведения войны (мобилизационные запасы), с тем количеством, которое фактически пришлось подать на фронт и которое, как известно, все же не удовлетворило заявленной оттуда потребности.
Военно-техническое снабжение
Мы ограничимся рассмотрением в интересующем нас отношении лишь самого благополучного 1916 года.
Начнем с проволоки для заграждений, потребность в которой с переходом армии к позиционной войне оказалась очень большой. В первые месяцы 1916 г., пока наша армия заканчивала оборудование своих укрепленных позиций, занятых с осени 1915 г., требовалось в месяц по 2 200 000 пудов. 4/5 запасов колючей проволоки было выписано из-за границы, и этим грузом была занята часть и без того ограниченного для нас заграничного тоннажа. В середине 1916 г. выяснилось, что потребность в колючей проволоке сократилась, а именно измерялась лишь 1 640 000 пудами в месяц. Все армейские и фронтовые склады были переполнены, и Ставка просила остановить дальнейшую высылку в Действующую армию колючей проволоки.
Вследствие этого к концу 1916 г. во Владивостоке, в Архангельске, а также в складах внутри России образовались запасы колючей проволоки и скоб в количестве 6 250 000 пудов.
К 1 января 1916 г. в Действующей армии состояло налицо: 3204000 лопат, 413 000 топоров, 477 000 киркомотыг{253}.
Потребность же в этих предметах на период с 1 января 1916 г. по 1 июля 1917 г: исчислялась так: лопат 13419000, топоров 5151 000, киркомотыг 3 940 000. Поступило же в Действующую армию за весь 1916 г.{254}: лопат 5700000, топоров 2200000, киркомотыг 1 700 000. Отсюда мы видим, что поступление не покрыло даже 50% потребностей на 1916 год. [285]
В 1916 г. наконец был услышан голос войск, отказавшихся от присылавшихся им ножниц ружейного типа для резки проволоки. Эти ножницы были бессильны против употребляемой для проволочных заграждений проволоки. Войска требовали ручных ножниц, годных для резки проволоки в 10 мм. Заготовка этих ножниц встретила затруднения ввиду недостатка металла. Тем не менее часть потребности армии была удовлетворена, а именно — было выслано 1 733 000 ручных ножниц.
Удовлетворение потребности войск в касках находилось в худшем положении. Мы не имеем цифровых данных, но по личному опыту в качестве начальника Штаба VII армии думаем, что все наши армии получили не более 10–15% нужного им количества касок. А между тем наличие касок, как показал опыт на всех театрах военных действий, имело громадное значение: процент смертельного исхода от ранений в голову значительно понижался. Вместо того чтобы напрячь все силы для благополучного решения этого вопроса, наше Военное министерство обращало большое внимание на снабжение армии броневыми щитами. Но в течение всего 1916 г. все его заботы в этом направлении носили по преимуществу опытный характер, и в армию было отправлено лишь 330 000 щитов различных типов.
К 1 января 1916 г. в Действующей армии налицо состояло: 4000 телефонных аппаратов, запас телефонных и телеграфных проводов на 27 000 верст, станций искрового телеграфа — 240. Потребность на ближайшие 18 месяцев (с 1 января 1916 г. по 1 июля 1917 г.) исчислялась: 298 000 телефонных и телеграфных аппаратов, 680 000 верст проводов, 2000 искровых станций. За 12 месяцев 1916 г. было доставлено в Действующую армию 105 000 телефонов, 3000 телеграфных аппаратов, 236 000 верст проводов и 802 радиостанции. Из этого мы видим, что потребность на 1916 г. не была покрыта. А между тем в самом 1916 г. выяснилось, что потребность в средствах связи настолько возросла, что на 1917 г. намечено было увеличение табельных норм телефонно-телеграфного имущества с доведением их до 40–50 телефонов и 90–100 верст проводов на каждый пехотный полк. Это требовало дополнительной поставки в войска: 340 000 телефонов, 3000 телеграфных аппаратов и 450 000 верст проволоки. Эта потребность, конечно, совершенно не была покрыта.
К 1 января 1916 г. в Действующей армии налицо было 280 прожекторов. Потребность на 18 ближайших месяцев была исчислена в 900 прожекторных станций. За 12 месяцев 1916 г. прибыло в армию прожекторов: 170 полевых конных станций, 32 автомобильные станции и 156 позиционных. Потребность опять не была покрыта.
Автомобили
К 1 января 1916 г. в армии налицо было 5300{255} автомобилей разного назначения, 1350 мотоциклов и 3500 самокатов. Потребность на ближайшие 18 месяцев была исчислена: 19 300 автомобилей, 13 600 мотоциклов, 9300 самокатов. Получено было в течение 12 месяцев 1916 г.: 6800 автомобилей, 1700 мотоциклов, 8800 самокатов. По сравнению с теми ничтожными средствами этого рода, которые были в армии налицо к 1 января 1916 г., конечно, поступление в 1916 г. большое. Но оно не отвечало действительной потребности, которая в 1916 г. значительно еще возросла по сравнению с ранее намеченными цифрами.
Сравнивая данные, приведенные в 1-й графе, с табелями автоимущества наших союзников и наших врагов, мы можем убедиться, насколько эти цифры ничтожны. Но и в этих более чем скромных размерах Русская армия снабжена не была: это свидетельствуют графы 2 (наличие) и 3 (некомплект). Наконец, 4-я графа опять ярко подтверждает, насколько скромна была в своих исчислениях потребностей Ставка. Выполнение ее требования привело бы в 1918 г. к наличию в Русской армии немногим больше чем 14 000 автомашин грузовых и специальных. Для того чтобы увидеть все несоответствие этих цифр с действительною потребностью армии, нужно только вспомнить, что французская армия, почти вдвое менее численная, нежели русская, имела в 1918 г. около 90 000 таких машин.
Авиация
В еще более печальном положении находилось удовлетворение потребностей Русской армии в авиации. Производство авиационных моторов в мирное время в России отсутствовало, если не считать отделения завода Гнома{257} в Москве, дававшего не более 5 двигателей этого рода в месяц. Вследствие этого снабжение нашего воздушного флота авиационными моторами могло основываться главным образом на привозе из-за границы. Но наши союзники, занятые чрезвычайным усилением своих воздушных войск, очень скупо уступали нам эти двигатели.
В момент объявления войны на вооружении русской авиации состояли главным образом «ньюпоры» в 70 сил, в некоторых отрядах «фарманы» типа XVI и XXII (учебные аппараты). Материальная часть во многих отрядах была совершенно изношена, и отряды выступили на войну с самолетами, пролетавшими два года. На войну были отправлены даже «ньюпоры» постройки завода Щетинина. Эти «ньюпоры», построенные хотя и по утвержденным, но совершенно неправильным чертежам, имели отрицательные углы атаки крыльев, что повлекло за собой целый ряд смертельных аварий; несмотря на это, аппараты оставались на службе и были посланы на войну.
Общий состав воздушных сил Русской армии к началу войны был следующий
Через несколько месяцев после начала войны, т.е. в зиму 1914–1915 гг., многие отряды (эскадрильи) очутились в совершенно критическом положении вследствие полной изношенности аэропланов и моторов. Пришлось эти отряды отвести в тыл для перевооружения аппаратами и для переучивания летчиков полетам на новых системах. Часть отрядов, имевших «ньюпоры», перевооружились «моранами-парасоль». Некоторые отряды получили отремонтированные, захваченные нами немецкие и австрийские аппараты; еще позже появились «вуазены» с 130-сильными моторами. Но все это перевооружение производилось без плана и хаотично. К весне 1915 г. большая часть отрядов была перевооружена [289] и вновь появилась на фронте. Начали работать и авиационные школы, но все снабжение материальной частью по-прежнему было неудовлетворительным: мы получали из Франции только те образцы, которые считались там устарелыми.
Осенью 1915 г. германское наступление на Сербию прервало нашу кратчайшую связь с Францией, и отправленные нам аппараты и моторы оказались отрезанными в Салониках. Пришлось их переслать в Архангельск, куда по причине раннего замерзания они не дошли и остались зимовать в Александровске (на Мурмане).
Вследствие этого к весне 1916 г. наша авиация вновь оказалась в критическом положении.
К 1 сентября 1916 г. наши воздушные силы достигли следующего состава
Если мы сравним вышенапечатанные цифры с соответствующими данными, приведенными для начала войны, то нельзя не констатировать роста наших воздушных сил. Но такое примитивное сравнение говорит слишком мало. Дело в том, что за тот же период времени возросла и самая численность Русской армии. К 1 сентября 1916 г. число пехотных дивизий в Действующей армии по сравнению с началом войны удвоилось. Таким образом, при сравнении сил наших воздушных войск начала войны и конца 1916 г. нужно принять во внимание, что во втором случае эти войска должны были обслуживать в два раза более численную армию. Подойдя к интересующему нас сравнению с такой [290] точки зрения, мы должны прийти к заключению, что в конце 1916 г. Русская армия оказалась оборудованной авиацией лишь очень немногим лучше, нежели в начале войны. Но если принять во внимание то, что за 2,5 года войны германская армия, так же как и французская и британская, сделала громадные шаги по пути развития своих воздушных сил, то окажется, что к концу 1916 г. Русская армия стала еще беззащитнее в воздухе, чем была в 1914 году. В печатаемой ниже таблице приведены данные о произведенных нашей авиацией полетах с начала войны до 1 сентября 1916 г.
Приводимые в этой таблице цифры ярко показывают, насколько незначительной по своим размерам была работа авиации в Русской армии. Возьмем для примера месяц самой интенсивной работы. Это — август 1916 г., в течение которого совершено было 2116 полетов с общей продолжительностью 3444 часа. Это дает в среднем на один день августа 68 полетов с общей продолжительностью в 111 часов. Но в это время Русская Действующая армия состояла из 14 армий (№№ 1–12, Особая и Кавказская) с [291] общим составом более 200 пехотных и 50 кавалерийских дивизий. Протяжение боевой линии, не принимая в расчет Кавказского фронта, превосходит 1000 километров. И для обслуживания таких колоссальных сухопутных сил авиация может производить в день лишь 68 полетов с общей продолжительностью в 111 часов. Чрезвычайная слабость наших воздушных сил отчетливо сознавалась во всех инстанциях русского командования. «Брусилов, Каледин, Сахаров, — записывает в июне месяце в своих воспоминаниях председатель Государственной думы М. В. Родзянко{260}, — просили обратить самое серьезное внимание на авиацию. В то время как немцы летают над нами, как птицы, и забрасывают нас бомбами, мы бессильны с ними бороться...» Отлично сознавала это наша Ставка и потому внесла на Междусоюзническую конференцию, собравшуюся в январе 1917 г., просьбу о присылке Русской армии в ближайшие после 1 января 1917 г. восемнадцать месяцев 5200 самолетов.
Насколько повысился уровень военно-технического оснащения русской армии к 1917 году?
Нам пришлось уже выше упоминать о довольно распространенной у нас точке зрения, что к осени 1917 г. Русская армия была, как никогда, вооружена и снабжена. Одно из доказательств этого видят в том факте, что вспыхнувшая затем Гражданская война в течение трех лет питалась накопленными для ведения большой войны запасами.
В подобном рассуждении скрыта элементарная ошибка. Технические требования, предъявленные большой войной на нашем Европейском театре, настолько превосходят таковые же Гражданской, что невозможно даже сравнивать их между собой. Поэтому те запасы, которые были бы недостаточны для ведения большой войны, могли с избытком и во много раз покрыть потребности борьбы на внутреннем фронте.
Оценка вопроса о боевом снабжении армии осенью 1917 г. не может также обсуждаться в узких рамках накопления запасов применительно к более чем недостаточным нормам вооружения 1914 г. Приходится сослаться на сказанное нами выше, а именно — на наш вывод, что осенью 1917 г. Русская армия по сравнению со своими союзниками и врагами была хуже вооружена, нежели в 1914 г. Шел 4-й год войны, и наши враги, и наши союзники не довольствовались одним только количественным увеличением [310] своего вооружения, хотя и в этом отношении их масштаб во много раз превосходил наш.
Они шли дальше. Они изыскивали новые виды вооружения и новые способы поражения. Они переходили к массовому изготовлению танков. Они создавали боевую авиацию, могущую принять участие в наземном бою. Они готовились к массовому применению химических снарядов.
Те, кто продолжает утверждать о полном благополучии в нашем вооружении и снабжении к осени 1917 г., забывают старую истину, ярко сформулированную Дж. В. Дрепером{300}.
«Война, — пишет Дрепер, — заставляет народ быстро проходить через различные фазисы своего развития. Если бы арабы как нация пользовались глубоким миром, потребовалось бы несколько тысячелетий, чтобы довести их до того умственного состояния, какое было ими достигнуто в течение одного столетия».
Этот закон чрезвычайного ускорения темпа эволюции во время войны выразился в минувшую большую войну в быстроте развития вооружения. Не будет преувеличением сказать, что кампания 1918 г. на Европейском театре отличается более от кампании 1914 г., чем эта последняя от войны 1870–1871 гг.
Те, кто упорствует в приложении к 1917 г. масштаба 1914 г., могут быть уподоблены пассажиру скорого поезда, ожидающему увидеть в окно через несколько часов пути все тот же вид, который представлялся ему раньше.
Напомним хотя бы то, как на наши малочисленные и слабосильные оружейные заводы в самый критический для них период был взвален ремонт ручного оружия. Напомним также то, как вместо того, чтобы использовать
крайне ограниченный для России тоннаж(где же мощный флот?) для
привоза из-за границы станков для заводов(бедный Хартманн, ''индустриализация'' Ымперии тоже основывалась на закупке заграничных станков) , мы везли из-за границы колючую проволоку, организовать производство которой не представляло больших трудностей.(однако не организовали. Мощная промышленность не способна производить колючую проволоку!)
Средний вывоз за пятилетие 1892-1896 г.г. составлял . . . . . . . 571.000.000 руб. в год [ 20 ]
Тот же средний вывоз за пятилетие 1897-1901 г.г. уже . . . . . . . . . 648.000.000 руб. в год
Вывоз за один 1902 год уже . . . . . 783.000.000 руб. в год
В 1903 же году он достиг . . . . . . . 902.000.000 руб. в год
Главным предметом нашего вывоза служат продукты сельского хозяйства, из которых первое место принадлежит хлебу, и естественные богатства в сыром или полуобработанном виде: лес, нефть, металлы и проч. Мануфактурный же товар мы вывозим всего в количестве около 20 миллионов рублей в год (данные за 1903 год, хочу напомнить, что общий вывоз РИ составил в 1903г. 902 млн.руб , т.е только 2% экспорта составляли продукты обрабатывающей промышленности, даже в нынешней РФ доля в 3 раза выше почти)
Вопрос об увеличении притока золота в нашу страну путем завоевания новых рынков для нашей недавно народившейся мануфактурной промышленности, явно нелеп, в виду младенческого ее состояния сравнительно с мощными ее соперницами английской, германской, французской и Соединенных Штатов.
Современное положение нашей промышленности может быть очерчено следующим образом: а) она очень незначительна по своим размерам, сравнительно с размерами промышленности государств Западной Европы и Соединенных Штатов; б) она стоит совершенно отдельно от сельского хозяйства и носит вполне капиталистический характер; в) вследствие своего капиталистического характера, несмотря на свою незначительность, она уже создала многочисленный рабочий пролетариат, оторванный от земли и подверженный всем кризисам капиталистического производства; г) в виду значительно более высокого учетного процента в России [ 54 ] сравнительно с таковым же за границей, она не только не может конкурировать на внешнем рынке с иностранной промышленностью, но благодаря торговым договорам, ей трудно конкурировать с ней и на внутреннем рынке; д) в виду же того, что она имеет только один рынок — внутренний, — она всецело и зависит от него; малая его емкость, вследствие общей бедности(а как же сказки о молочных реках и кисельных берегах в крестьянских деревнях?), — не дает ей развиваться до тех размеров, в каких развиты промышленности в других странах, а ненормальные условия нашего государственного хозяйства, приведшие к современному аграрному кризису, отражаются в ней целиком.
Нечволодов ''От разорения - к достатку''
Прошлый
мой ликбез.