Смотря сквозь тот глубокий детский страх, питаемый к религии из-за которого я до сих пор принимаю ее трепетно и вместе с тем даже не веря нисколько или веря во что-то совсем отличное, я всегда ненарочно оценивал здравость религиозных суждений. И всегда четко отделял посылы, которые принимало мое сердце, т. е. самых очевидных и доступных: не кради, не лги, не гневайся, умей прощать и т. д. от всего остального. В частности не мог я прояснить, в чем неправильность человка, никогда не молившегося? Или как причастие избавляет от грехов? Выходило, что ритуал поедания ложки вина с хлебом и перечисление проступков священнику освобождает от ответственности за них. Не искупление, которое является следствием осознания и покаяния - той бесценной внутренней работы духа, приносящей истинные плоды, а методичная ненужная традиция, совершение которой давало человеку сладкое и ложное чувство прощенности, засоряющее дух и усугубляющее подверженность к страстям, по вине которых эти проступки и совершились.

Эти и многие другие непонятные вещи я объяснял поддержанием дисциплины верующих и пытался не думать как череда нелепостей может поддержать дисциплину и зачем дисциплина через нелепые традиции нужна в таком личном глубоком духовном вопросе?

Почему религиозному человеку тяжело самому себе признаться в неверие сказочным положениям и ритуалам христианства и признать одновременно положения нравственные? Кажется будто бы нравственность не мыслима без чудес, будто бы чудеса есть оправдание всех тягостей, которые свалятся на человека, соблюдающего нравственные постулаты христианства. Будто бы по-человечески вести себя стоит из-за того лишь, что взамен суду человеческому, земному есть точно такой же, по аналогии с ним, но небесный, и чудеса - внятное и неотвратимое тому поддтверждение. И кажется, что вера в религиозные чудеса и суд - страховка, оправдывающая наше нравственное поведение (или точнее сказать ту часть, которая в нашем поведении нравственна), которое дается нам нелегко, с метариальными и психологическими затратами, но с мелочной базарной удовлетворенностью, что все эти наши нравственные "подвиги" делаются не впустоту и что сполна нам за них воздастся.

Утверждается по средством этих чудес, что любовь к ближнему - есть вынужденная любовь из-за страха перед религиозным чудом. И что чудо есть доказательство того, что есть закон высший, есть заповеди. И этим пагубным элементом душится в человеке то, что априори есть в душе его, что любовь к ближнему это то, к чему приходит человек самостоятельно, что сознавая суть свою, он выбирает свободно без привяки к пугающим чудесам христианства, которые заставляют понимать себя неразделимыми от нравственности, говорят тем самым, что нравственность изначально христианская, и познавая в себе нравственнось, мы открываем именно христианство вместе с нравственностью и чудесами.

Этим вводится в заблуждение разум человека, который стремится к добру, но церковь говорит ему что, если хочешь иметь право чувствовать в себе этот свет, то должен значит поступать так, как скажем мы. А говорят они о всех тех чудесах, обычаях и ритуалах, связь которых с самыми естественными понятиями добра и любви невозможна и насильственно принимается недоумевающим человеком на веру.

И это саднящее душу недоумение, нелепая неясная разуму, но выдаваемая за цельную систему ценностей каррикутура из понятных вещей и иррационального культа, приводит в конце концов человека к безнравственному отупению, отрешению от внутренней духовной динамики. В то время как эта динамика ясно ощущается человеком, но ввиду невозможности искренне принять ее вместе с непонятными мифологичными церковными постулатами, человек сознательно, разумом отрицает все хорошее и нехорошее, что есть в христианстве, и приходит к безверию, к Ницше и т. п.