http://upload.wikimedia.org/wikipedi...n_Belaieff.JPG

Беля́ев Ива́н Тимофе́евич (19 апреля 1875, Санкт-Петербург — 19 января 1957, Асунсьон) — русский генерал, почетный гражданин Республики Парагвай. Участник Первой мировой, Гражданской и Чакской (парагвайско-боливийской) войны. Исследователь области расселения, языка и культуры индейцев чако, борец за права и просветитель парагвайских индейцев.
Отец — Беляев Тимофей Михайлович, потомственный военный, командующий 1-й лейб-гвардейской артиллерийской бригадой
Мать — Беляева (Эллиот) Мария Ивановна
В 1913 составил Устав горной артиллерии, горных батарей и горно-артиллерийских групп, ставший серьёзным вкладом в развитие военного дела в России. В 1914 — полковник и командир батареи в 1-м Кавказском артиллерийском дивизионе. В 1915 году Беляев разрабатывает идею создания в глубоком тылу особых запасных батальонов от каждого действующего полка, где уцелевшие кадровые офицеры и солдаты могли бы воспитывать в молодежи «дух старой армии». В 1915 — Георгиевский кавалер «за спасение батареи и личное руководство атакой»[источник не указан 93 дня], в 1916 — участник «Брусиловского прорыва» генерал-майор и командир артиллерийской бригады на Кавказском фронте.

В марте 1917 на псковском вокзале в ответ на требование унтера с взводом солдат снять погоны Беляев ответил: «Дорогой мой! Я не только погоны и лампасы, я и штаны поснимаю, если вы повернете со мною на врага. А на „внутреннего врага“, против своих не ходил и не пойду, так вы уж меня увольте!». В Добровольческой армии с начала 1918. Командир батареи. В августе 1918 — начальник артиллерии 1-й конной дивизии генерала Врангеля. В ноябре 1918 на той же должности в 1-м конном корпусе Добровольческой армии. С 3-го марта 1919 — инспектор артиллерии 1-го армейского корпуса.

После пребывания в Галлиполи выехал вместе с остатками Добровольческой армии в Болгарию, 1923 — в Буэнос-Айрес, 1924 — в Парагвай. Работал в Военной школе преподавателем фортификации и французского языка.

В войне Парагвая против Боливии (1932—1935) за Чакский район Беляев лично участвовал во многих сражениях, успешно планировал боевые операции, будучи начальником Генерального Штаба Вооруженных Сил Парагвая.

Во время Второй мировой войны Беляев, как истинный русский, поддержал СССР в борьбе с нацизмом. Выступая против тех эмигрантов, которые видели в Германии «спасительницу России от большевизма», старый генерал в своих мемуарах называл их «идиотами и обманщиками»

http://upload.wikimedia.org/wikipedi...0%B5%D1%80%D0%

Лавр Гео́ргиевич Корни́лов (18 (30) августа 1870, Усть-Каменогорск — 13 апреля 1918, Екатеринодар) — выдающийся русский военачальник, Генерального штаба генерал от инфантерии.

Военный разведчик, дипломат и путешественник-исследователь.

Герой Русско-японской и Первой мировой войн. Верховный Главнокомандующий Русской Армией (1917).

Участник Гражданской войны, один из организаторов и Главнокомандующий Добровольческой армии, вождь Белого движения на Юге России, первопоходник.

Кавалер орденов Святого Георгия 3-й и 4-й степеней, ордена Святой Анны 2-й степени, ордена Святого Станислава 3-й степени, Знака 1-го Кубанского (Ледяного) похода (посмертно), обладатель Георгиевского оружия.
Корнилов стал соорганизатором Добровольческой армии на Дону после своего похода с Текинским полком на юг России. На него было возложено руководство армией. Лидер белогвардейцев на Юге России. Журналист Владимир Креславский утверждает:

По воспоминаниям одного из приближенных Сталина, тот в разговоре с ним однажды произнес: «С Корниловым можно и нужно не соглашаться. Но то, что этот белый генерал был порядочным человеком, хорошим разведчиком и несомненным героем, забывать нельзя».

31 марта (13 апреля) 1918 — убит при штурме Екатеринодара. «Неприятельская граната, — писал генерал А. И. Деникин, — попала в дом только одна, только в комнату Корнилова, когда он был в ней, и убила только его одного. Мистический покров предвечной тайны покрыл пути и свершения неведомой воли».

Гроб с телом Корнилова был тайно захоронен (причем могилу «сравняли с землей») при отступлении через немецкую колонию Гначбау. На следующий день большевики, занявшие Гначбау, первым делом бросились искать якобы «зарытые кадетами кассы и драгоценности» и случайно отрыли могилу и отвезли тело генерала в Екатеринодар, где после надругательств и глумлений оно было сожжено.

В документе[43] Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков говорилось: «Отдельные увещания из толпы не тревожить умершего человека, ставшего уже безвредным, не помогли; настроение большевистской толпы повышалось… С трупа была сорвана последняя рубашка, которая раздиралась на части и обрывки разбрасывались кругом… Несколько человек оказались уже на дереве и стали поднимать труп… Но тут же веревка оборвалась, и тело упало на мостовую. Толпа все прибывала, волновалась и шумела… После речи с балкона стали кричать, что труп надо разорвать на клочки… Наконец отдан был приказ увезти труп за город и сжечь его… Труп был уже неузнаваем: он представлял из себя безформенную массу, обезображенную ударами шашек, бросанием на землю… Наконец, тело было привезено на городские бойни, где его сняли с повозки и, обложив соломой, стали жечь в присутствии высших представителей большевистской власти… В один день не удалось окончить этой работы: на следующий день продолжали жечь жалкие останки; жгли и растаптывали ногами».

http://upload.wikimedia.org/wikipedi...B%D0%B5%D0%B4%

Праправнук казака Максима Дмитриевича Каледина, внук майора Василия Максимовича Каледина, сын войскового старшины Максима Васильевича Каледина родился 12 октября 1861, на хуторе Каледина, станицы Усть-Хопёрская Области войска Донского.

Начав образование в Усть-Медведицкой классической гимназии перешёл оттуда в Воронежскую военную гимназию, переименованную затем в Михайловский кадетский корпус. Окончил 2-е военное Константиновское и Михайловское артиллерийское училища. Закончил образование в Николаевской Академии Генерального штаба по 1-му разряду с причислением к Генеральному штабу.

Проходил службу в Русской армии на офицерских должностях с 1 сентября 1879 по 25 октября 1917.

18 июня (2 июля) 1917 года Войсковым Кругом Донского Казачьего войска был избран Донским Войсковым Атаманом.

Из послужного списка: выпущен офицером в Конно-артиллерийскую батарею Забайкальского Казачьего Войска. На службу вступил 1 сентября 1879 года.

Занимал должности:

Командир взвода Коно-артиллерийской казачьей батареи (с 1 сентября 1879),
Командир эскадрона (1890 год (?) — цензовое годовое командование),
Старший адъютант штаба 6-й пехотной дивизии (с 26 ноября 1889),
Обер-офицер для поручений штаба 5-го армейского корпуса (с 27 апреля 1892),
Помощник старшего адъютанта Штаба Варшавского военного округа (с 12 октября 1892),
Старший адъютант Войскового Штаба Войска Донского (с 14 июля 1895),
Штаб-офицер при Управлении 64-й пехотной резервной бригады (с 5 апреля 1900),
Начальник Новочеркасского Казачьего Юнкерского Училища (с 25 июня 1903),
Помощник Начальника штаба Войска Донского (с 25 августа 1906),
Командир 2-й бригады 11-й кавалерийской дивизии (с 9 июня 1910),
Командир 12-й кавалерийской дивизии (с октября 1912 по 16 февраля 1915, тяжело ранен в строю),
Командир 12-го армейского корпуса (с августа 1915),
Командующий 8-й армией (с апреля 1916),
В резерве Верховного Главнокомандующего (с 5 мая 1917).
Присваивались воинские звания:

Хорунжий (август 1879),
Сотник (7 августа 1882),
Подъесаул (10 апреля 1889),
Штабс-капитан генрального штаба (г.ш.)(26 сентября 1889),
Капитан г.ш. (21 апреля 1891),
Подполковник г.ш. (6 декабря 1895),
Полковник г.ш. (6 декабря 1899),
Генерал-майор г.ш. (31 мая 1907),
Генерал-лейтенант (1914),
Генерал от кавалерии (август 1915).
С октября 1918 до 1920 года Донской политехнический институт в Новочеркасске носил имя атамана А. М. Каледина.

25 октября 1917 года Алексей Максимович Каледин выступил с обращением, в котором объявил захват власти большевиками преступным, и заявил, что впредь до восстановления законной власти в России Войсковое правительство принимает на себя всю полноту власти в Донской области. 27 октября объявил в Области военное положение и пригласил в Новочеркасск членов Временного правительства и Временного Совета Российской республики («Предпарламента») для организации борьбы с большевиками. 2 ноября на Дон приехал бывший Главнокомандующий русской армией, генерал М. В. Алексеев. Каледин сочувственно отнесся к его просьбе «дать приют русскому офицерству», однако, учитывая резко негативные настроения казачества по отношению к Временному правительству, просил Алексеева не задерживаться в Новочеркасске более недели.

26 ноября 1917 года власть в Ростове и Таганроге захватили большевики. Каледину, по его словам, «было страшно пролить первую кровь», однако он все-таки решил вступить в вооруженную борьбу. Поскольку казаки поначалу не желали ввязываться в бои, генерал Каледин был вынужден обратиться за помощью к генералу Алексееву. После этого «Алексеевская организация» (с 27 декабря 1917 — Добровольческая армия) была легализована, а генерал Каледин вместе с генералами Алексеевым и Корниловым образовали триумвират, в котором Каледину принадлежала вся полнота власти в Донской области.

Общественные деятели, приехавшие на Дон, обвиняли донское правительство в медлительности и политиканстве; однако вряд ли правительство и донской атаман могли проявить решительность в ситуации, когда, по свидетельству Алексеева, «идеи большевизма нашли приверженцев среди широкой массы казаков», которые «глубоко убеждены, что большевизм направлен только против богатых классов — буржуазии и интеллигенции…».

Чуть ли не единственной военной силой Атамана оставался партизанский отряд, состоящий преимущественно из учащейся молодёжи и сформированный есаулом (вскоре полковником) Чернецовым — до гибели последнего 21 января 1918 года.

28 января 1918 генерал Корнилов известил Каледина о решении отвести Добровольческую армию на Кубань, поскольку в условиях наступления красных и при отсутствии поддержки со стороны казачества ей грозит гибель. 29 января Каледин собрал заседание правительства, на котором сообщил о решении командования Добровольческой армии и о том, что для защиты Донской области от большевиков на фронте нашлось лишь 147 штыков. Он также заявил, что в таких условиях слагает с себя полномочия войскового атамана.

В тот же день генерал Каледин покончил с собой выстрелом в сердце. В своем предсмертном письме генералу Алексееву он объяснил свой уход из жизни «отказом казачества следовать за своим атаманом».

http://upload.wikimedia.org/wikipedi...0%BD%D0%B5%D1%
Васи́лий Миха́йлович Чернецо́в (1880 — 21 января 1918, близ станицы Глубокая Области Войска Донского) — русский военачальник, полковник. Донской казак. Участник Первой мировой и гражданской войн. Активный участник Белого движения на Юге России. Командир и организатор первого белого партизанского отряда. Кавалер многих орденов, обладатель Георгиевского оружия.

На Дону о непризнании большевистского переворота заявил атаман Каледин. Сюда стали стекаться с севера и центра добровольцы, желавшие с оружием в руках бороться с красными. Генералы Л. Г. Корнилов, М. В. Алексеев и А. И. Деникин 2 (15) ноября 1917 года начали формирование Добровольческой армии.

Однако Дон не откликнулся на призыв атамана и прикрытие Новочеркасска легло на состоявший из учащейся молодёжи партизанский отряд есаула Чернецова, который стал едва ли не единственной действующей силой Атамана А. М. Каледина.

Отряд работал на всех направлениях и даже получил прозвище донской «кареты скорой помощи»: чернецовцы перебрасывались с фронта на фронт, исколесив всю Область Войска Донского, неизменно отбивая накатывавших на Дон красных:
состоявшемся 10 (23) января 1918 г. съезде фронтового казачества большевики объявляют о переходе к ревкому во главе с Подтёлковым. После того, как посланный Калединым 10-й полк не справился с задачей разгона съезда и ареста большевистских агитаторов, против них направили Чернецова. Отряд отчаянным рейдом захватывает узловые станции Зверево и Лихую, выбивает красных и атакует Каменскую. Вся масса революционных полков, батарей, отдельных подразделений была разбита и в панике бежала[2] Утром чернецовцы без боя заняли оставленную красными Каменскую. Казачье население встретило их весьма дружелюбно, молодежь записывалась в отряд (из учащихся станицы Каменской была образована 4-ая сотня), бывшие в станице офицеры сформировали дружину, дамским кружком на вокзале был устроен питательный пункт.

За взятие Лихой командир партизанского отряда В. М. Чернецов был произведен «через чин» Атаманом А. М. Калединым в полковники.

Однако в тыл крохотному отряду Чернецова тут же выходят красногвардейские отряды Саблина, предварительно перерезав железную дорогу и сбив одну роту белого заслона. Чернецов разворачивает отряд и атакует превосходящие силы большевиков: 3-й Московский красный полк был разгромлен белыми партизанами, а Харьковский полк основательно потреплен. Саблин был вынужден отступить. В результате боя белые партизаны захватили вагон со снарядами, 12 пулемётов, противник потерял более ста человек только убитыми. Но также велики были и потери партизан, был ранен «правая рука» Чернецова — поручик Курочкин.

Донревком без всяких оговорок признаёт власть большевиков и срочно просит у Москвы помощи. Бежавшими из Каменской красными полками был назначен командовать войсковой старшина Голубов, сколотивший из этой массы боеспособное соединение на базе 27-го полка. Однако Чернецов, после военного совета, где решено было, по предложению сотника Линькова, взять Глубокую, предприняв обходное движение, совершил обход Глубокой и атаковав её из степи, а не по линии железной дороги, как этого ожидал Голубов, опять одерживает победу. На этот раз трофеями донских партизан стали уже пушки и обозы красных.

На просьбу Донревкома о помощи большевики присылают Воронежский полк Петрова. Против их соединённых с Голубовым сил 20 января, из станицы Каменской, куда вернулись белые партизаны, начался последний поход полковника Чернецова. По плану, командир с сотней своих партизан, офицерским взводом и одним орудием должен был обойти Глубокую, а две сотни с оставшимся орудием штабс-капитана Шперлинга под общей командой Романа Лазарева должны были ударить в лоб.

Молодой начальник переоценил силы свои и своих партизан: вместо выхода к месту атаки в полдень заплутавшие в степи партизаны вышли на рубеж атаки только к вечеру. Первый опыт отрыва от железной дороги вышел комом. Однако не привыкший останавливаться Чернецов решил, не дожидаясь утра, атаковать сходу. «Партизаны, как всегда, шли в рост,- вспоминал один из чернецовцев,- дошли до штыкового удара, ворвались на станцию, но их оказалось мало – с юга, со стороны Каменской, никто их не поддержал, атака захлебнулась; все три пулемета заклинились, наступила реакция – партизаны стали вчерашними детьми». Орудие также вышло из строя. В темноте вокруг В. М. Чернецова собралось около 60 партизан из полутора сотен атаковавших Глубокую. Исправив своё орудие, чернецовцы стали отходить к Каменской. Чернецов допустил ошибку, неосмотрительно приказав проверить орудие по окраине Глубокой несмотря на предупреждения командира своих артиллеристов подполковника Миончинского о том, что уйти от красной конницы будет очень затруднительно… Вскоре путь отступления оказался перерезан конной массой — казаками войскового старшины Голубова. Три десятка партизан полковника Чернецова при одном орудии приняли бой против пяти сотен конницы, орудия бывшей Лейб-гвардии 6-й Донской казачьей батареи открыли огонь и стрелявшая без офицеров батарея показала отличную гвардейскую выучку.

В. М. Чернецов в ходе боя был ранен и в числе порядка 40 офицеров попал в плен к Голубову. Вскоре после боя Голубов получил известие о том, что чернецовцы со стороны Каменской продолжают наступление. Угрожая всем пленным смертью, Голубов заставил Чернецова написать приказание об остановке наступления. Голубов развернул свои полки в сторону наступавших, оставив с пленными небольшой конвой.

Воспользовавшись моментом (приближение трех всадников), Чернецов ударил в грудь председателя Донревкома Подтёлкова и закричал: «Ура! Это наши!». С криком «Ура! Генерал Чернецов!» партизаны бросились врассыпную, растерявшийся конвой дал возможность некоторым спастись.

Раненый Чернецов ускакал в свою родную станицу, где был выдан кем-то из одностаничников и захвачен на следующий день Подтёлковым.

«По дороге Подтёлков издевался над Чернецовым – Чернецов молчал. Когда же Подтёлков ударил его плетью, Чернецов выхватил из внутреннего кармана своего полушубка маленький браунинг и в упор… щёлкнул в Подтёлкова, в стволе пистолета патрона не было — Чернецов забыл об этом, не подав патрона из обоймы. Подтелков выхватил шашку, рубанул его по лицу, и через пять минут казаки ехали дальше, оставив в степи изрубленный труп Чернецова. Голубов будто бы, узнав о гибели Чернецова, набросился с ругательствами на Подтёлкова и даже заплакал…»[3].

Генерал Деникин, описывая вклад Василия Михайловича в дело борьбы с большевиками в первые самые трудные дни, писал впоследствии:

Со смертью Чернецова как будто ушла душа от всего дела обороны Дона. Все окончательно разваливалось. Донское правительство вновь вступило в переговоры с Подтёлковым, а генерал Каледин обратился к Дону с последним своим призывом — посылать казаков добровольцев в партизанские отряды.
Остатки первого белого партизанского отряда ушли 9 февраля 1918 года с Добровольческой Армией в «Ледяной поход», войдя в состав Партизанского полка армии.

Некоторые эпизоды партизанской деятельности Чернецова достаточно подробно описаны в романе Михаила Шолохова «Тихий Дон». Интересными представляются некоторые отличия от выше описанных событий. Например сцена гибели Чернецова преподносится автором, как безусловное убийство безоружного пленного. В то время как действия Подтёлкова можно было бы трактовать и возможной самозащитой (при наличии у пленного пистолета).

Михаи́л Горде́евич Дроздо́вский (7 (19) октября 1881, Киев — 14 января 1919, Ростов-на-Дону) — русский военачальник, Генерального штаба генерал-майор (1918). Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн.

Один из видных организаторов и руководителей Белого движения на юге России. Дроздовский «стал первым в истории Белого движения генералом, открыто заявившим о своей верности монархии — в то время, когда „демократические ценности“ Февраля были ещё в чести»[1].

Единственный из командиров Русской армии, сумевший сформировать добровольческий отряд и привести его организованной группой с фронта Первой мировой войны на соединение с Добровольческой армией — организатор и руководитель 1200-вёрстного перехода отряда добровольцев из Ясс в Новочеркасск в марте — мае (н. ст.) 1918 года. Командир 3-й стрелковой дивизии в Добровольческой армии.

Кавалер ордена Святого Георгия 4-й степени, ордена Святого Равноапостольного Князя Владимира 4-й степени с мечами и бантом, ордена Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом, ордена Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», ордена Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом. Обладатель Георгиевского оружия, «Медали в память Русско-Японской войны 1904—1905 годов» с бантом, медали «В память Отечественной войны», светло-бронзовой медали «В память 300-летия Царствования Дома Романовых».

Происходил из потомственных дворян Полтавской губернии.

Отец — генерал-майор Гордей Иванович Дроздовский (1835—1908) — был участником Обороны Севастополя в 1855 г., в 1890-е годы был командиром 168-го пехотного резервного Острожского полка. Кавалер многих орденов и медалей.
Мать — Надежда Николаевна (1844—1893).
Сёстры — Юлия (1866—1922); фактически воспитала Михаила Гордеевича, была ему «второй матерью»; сестра милосердия во время Русско-японской войны, была награждена серебряной медалью; после занятия Чернигова белыми в октябре 1919 г. была эвакуирована на юг в сопровождении сестры милосердия Дроздовского полка; умерла в эмиграции в Греции), Ульяна (1869—1921), Евгения (1873 — не ранее 1916).
Жена — Ольга Владимировна, урождённая Евдокимова (1883-?), дочь потомственного дворянина. Состояла в браке с М. Г. Дроздовским с 1907 г., но её стремление стать актрисой, несовместимое с положением жены офицера Русской Императорской армии, привело к разводу.
Михаил Гордеевич родился 7 октября 1881 г. в Киеве, через два месяца был крещён в Киево-Печорской Спасской церкви. Уже в 12 лет остался без матери, и все заботы по воспитанию Михаила несла его сестра Юлия. По свидетельству старшей сестры, в детстве Михаил отличался самостоятельностью, необычайной любознательностью, впечатлительностью и крайней нервностью.

Основная статья: Поход дроздовцев Яссы — Дон
11 (24) декабря 1917 г. Дроздовский прибывает в Яссы, где готовилось формирование добровольческого корпуса, который должен был перейти на Дон и присоединиться к Добровольческой армии Генерального штаба генерала от инфантерии Л. Г. Корнилова. Дроздовский стал одним из организаторов этого корпуса, одновременно участвуя в деятельности тайной монархической организации. Он пользовался непререкаемым авторитетом благодаря своей решительности.

К февралю 1918 года, однако, командование фронта отказалось от проекта создания добровольческого формирования и освободило от обязательств добровольцев, давших подписку о службе в корпусе. Причиной такого решения стало изменение военно-политической ситуации на территории Украины и отсутствие связи с Доном.

Однако полковник Дроздовский, назначенный командиром 1-й бригады в формировавшемся корпусе, принял решение вести добровольцев на Дон. Выступил с призывом:

Я иду — кто со мной?

В его отряд вошло около 800 (по другим данным, 1050 человек), большинство из которых составляли молодые офицеры. Отряд состоял из стрелкового полка, конного дивизиона, конно-горной батареи, лёгкой батареи, гаубичного взвода, технической части, лазарета и обоза. Этот отряд в марте — мае 1918 совершил 1200-вёрстный поход из Ясс до Новочеркасска. Дроздовский поддерживал в отряде жёсткую дисциплину, пресекал реквизиции и насилие, уничтожал встречавшиеся на пути отряды большевиков и дезертиров.

Походники свидетельствовали впоследствии, что, несмотря на всю свою кажущуюся простоту, Дроздовский всегда умел оставаться командиром отряда, выдерживая необходимую дистанцию в отношении своих подчинённых. В то же время он, по словам его подчинённых, стал для них настоящим командиром-отцом. Так начальник артиллерии бригады полковник Н. Д. Невадовский оставил такие свидетельства о чувствах, которые испытывал командир непосредственно после кровопролитных ростовских боёв:

ростовский бой, где мы потеряли до 100 человек, отразился на его психологии: он перестал быть суровым начальником и стал отцом-командиром в лучшем смысле этого слова. Проявляя лично презрение к смерти, он жалел и берёг своих людей[
Впоследствии такое отеческое отношение Дроздовского к своим бойцам уже в ходе Второго Кубанского похода Добрармии — когда он порой тянул с началом операций, стараясь максимально их подготовить и затем действовать наверняка, избегая ненужных потерь, и зачастую несколько медлил, по мнению главнокомандующего, с развертыванием атак, дабы создать максимально безопасные для дроздовцев условия — порой даже вызывало недовольство главнокомандующего Добровольческой армией генерал-лейтенанта А. И. Деникина.

Пройдя походным порядком из Румынии до Ростова-на-Дону, отряд 4 мая занял город после упорного боя с отрядами Красной армии. Выйдя из Ростова, отряд Дроздовского помог казакам, восставшим против советской власти, взять Новочеркасск. Уже к вечеру 7 мая дроздовцы, восторженно приветствуемые жителями Новочеркасска и забрасываемые ими цветами, стройными рядами входили в столицу Области Войска Донского, фактически избавив донцов от перспективы получить её из рук немецких оккупационных войск. Так закончился 1200-вёрстный двухмесячный «Румынский поход» Первой отдельной бригады Русских добровольцев.

Вскоре после окончания Румынского похода Дроздовский выехал на совещание в штаб Добровольческой армии, располагавшийся в ст. Мечетинская. Там был разработан план дальнейших действий и решено дать отдых и Добрармии — в районе Мечетинской, и отряду Дроздовского — в Новочеркасске.

Находясь в Новочеркасске, Дроздовский занимался вопросами привлечения в отряд пополнений, а также проблемой финансового его обеспечения. В разные города им были отправлены люди для организации записи добровольцев: так в Киев им был командирован подполковник Г. Д. Лесли. Работа вербовочных бюро дроздовцев была организована настолько эффективно, что 80 % пополнения всей Добрармии первое время шло именно через них. Очевидцы указывают и на определённого рода издержки такого способа вербовки: в одних и тех же городах порой встречались вербовщики аж нескольких армий, в том числе и самостоятельные агенты бригады Дроздовского, что приводило к нежелательной конкуренции. К результатам работы Дроздовского в Новочеркасске и Ростове также относится организация им в этих городах складов для нужд армии; для раненых дроздовцев в Новочеркасске им был организован лазарет, а в Ростове — при поддержке его друга профессора Н. И. Напалкова — госпиталь Белого креста, оставшийся до конца Гражданской войны лучшим госпиталем белых. Дроздовский читал лекции и распространял воззвания о задачах Белого движения, а в Ростове его стараниями даже начала выходить газета «Вестник Добровольческой армии» — первый белый печатный орган на Юге России.

От донского атамана генерала от кавалерии П. Н. Краснова Дроздовскому было предложение влиться в состав формируемой Донской армии на правах «Донской пешей гвардии» — донцы вообще не раз позже предлагали Дроздовскому обособиться от генерала Деникина — однако Дроздовский, не преследуя никаких личных интересов и чуждый мелочного честолюбия, неизменно отвечал отказом, заявляя о своём непреклонном решении соединиться с Добровольческой армией.

Важно отметить, что Дроздовский после завершения его отрядом Румынского похода и прибытия на Дон, находился в положении, когда мог сам выбирать свой дальнейший путь: присоединиться к Добровольческой армии Деникина и Романовского, принять предложение донского атамана Краснова, или же стать вовсе самостоятельной и независимой силой. Об этом Дроздовский позднее, уже непосредственно во время своего конфликта с начальником штаба Добрармии генералом Романовским, прямо напишет главнокомандующему генералу Деникину:

Ко времени присоединения моего отряда к Добровольческой армии состояние её было бесконечно тяжело — это хорошо известно всем. Я привёл за собой около 2½ тысяч человек, прекрасно вооружённых и снаряжённых… Учитывая не только численность, но и техническое оборудование и снабжение отряда, можно смело сказать, что он равнялся силою армии, причём дух его был очень высок и жила вера в успех. … Я не являлся подчинённым исполнителем чужой воли, только мне одному обязана Добровольческая армия таким крупным усилением… От разных лиц… я получал предложения не присоединяться к армии, которую считали умирающей, но заменить её. Агентура моя на юге России была так хорошо поставлена, что если бы я остался самостоятельным начальником, то Добровольческая армия не получила бы и пятой части тех укомплектований, что хлынули потом на Дон… Но, считая преступлением разъединять силы… я категорически отказался войти в какую бы то ни было комбинацию, во главе которой стояли бы не Вы… Присоединение моего отряда дало возможность начать наступление, открывшее для армии победную эру[11]

Руслан Гагкуев пишет, что Дроздовский мог с успехом претендовать на самостоятельную военно-политическую роль, учитывая размер людских и материальных ресурсов, которыми располагала его бригада сразу после завершения Похода Яссы — Дон, эффективную работу его вербовочных бюро и результирующий быстрый рост численности его отряда[12].

8 июня 1918 г. — после отдыха в Новочеркасске — отряд (Бригада русских добровольцев) в составе уже около трёх тысяч бойцов выступил на соединение с Добровольческой армией и прибыл 9 июня в станицу Мечетинская, где после торжественного парада, на котором присутствовало руководство Добрармии — генералы Алексеев, Деникин, штаб и части Добровольческой армии, приказом № 288 от 25 мая 1918 г. главнокомандующего Генерального штаба генерал-лейтенанта А. И. Деникина Бригада Русских добровольцев полковника М. Г. Дроздовского была включена в состав Добровольческой армии[13]. Значение присоединения бригады Дроздовского вожди Добрармии переоценить вряд ли могли — их армия почти удвоилась в своей численности, а такой материальной части, какую дроздовцы внесли в армию, она не видела с момента своей организации в конце 1917 года.

В состав бригады (позднее — дивизии) вошли все части, пришедшие с Румынского фронта:

2-й Офицерский стрелковый полк,
2-й Офицерский конный полк,
3-я инженерная рота,
лёгкая артиллерийская батарея,
взвод гаубиц в составе 10 лёгких и 2 тяжёлых орудий.
Части отряда полковника Дроздовского недолго задержались в Мечетинской после парада, проследовав по его окончании на расквартирование в станицу Егорлыцкая.

При переформировании Добровольческой армии в июне 1918 года отряд полковника Дроздовского составил 3-ю пехотную дивизию и участвовал во всех боях Второго Кубанского похода, в результате которого Кубань и весь Северный Кавказ были заняты белыми войсками. М. Г. Дроздовский стал её начальником, причём одним из условий вхождения его отряда в состав армии стала гарантия его личной несменяемости в должности её командира.

Однако к этому времени Дроздовский был уже готов к выполнению самостоятельной роли — те полгода, что прошли со времени начала развала Румынского фронта, научили его полагаться только на себя, а также на проверенные и надёжные кадры. На самом деле, Дроздовский уже имел довольно солидный, а что ещё важнее — весьма успешный опыт организационной и, само собой, боевой работы. Знавший себе цену и весьма высоко себя оценивавший, на что, безусловно, имел вполне заслуженное право (признаваемое и высоко ставившим его генералом Деникиным), осознававший собственную значимость и пользовавшийся полной поддержкой своих спаянных монархическим духом подчинённых, для которых он ещё при жизни стал легендой, Дроздовский имел на многое свой личный взгляд и ставил под сомнение целесообразность многих распоряжений штаба Добрармии.

Современники и соратники Дроздовского высказывали мнение, что руководству Добровольческой армии имело смысл использовать организаторские способности Михаила Гордеевича и поручить ему организацию тыла, дать наладить снабжение армии или назначить его военным министром Белого юга с поручением организации новых регулярных дивизий для фронта. Однако руководители Добровольческой армии, возможно, опасаясь конкуренции со стороны молодого, энергичного, умного полковника, предпочли отвести ему скромную роль начальника дивизии.

В июле-августе Дроздовский участвовал в боях, приведших ко взятию Екатеринодара, в сентябре взял Армавир, но под напором превосходящих сил красных был вынужден его оставить.

К этому времени относится переход напряжения в отношениях между 3-й пехотной дивизией и штабом армии в фазу конфликта. Во время Армавирской операции Добровольческой армии на дивизию Дроздовского была возложена задача, не выполнимая одними только её силами и, по мнению её начальника, вероятность неудачи всей операции вследствие буквального выполнения распоряжений штаба Добрармии, переоценивавшего силы дивизии, была весьма высока. Находясь всё время среди своих войск, правильно оценивая свои силы, а также силы противника, Дроздовский, руководствуясь словами Суворова «ближнему по его близости лучше видно», после неоднократного описания в своих рапортах положения дивизии и возможности достижения гарантированного успеха за счёт переноса операции на пару дней и усиления ударной группы за счёт имевшихся резервов, видя безрезультатность этих докладов, 30 сентября 1918 года фактически игнорирует приказ Деникина.

В ноябре Дроздовский руководил своей дивизией во время упорных боёв под Ставрополем, где, возглавив контратаку частей дивизии, был 13 ноября 1918 г. ранен в ступню ноги и отправлен в госпиталь в Екатеринодар. Там его рана загноилась, началась гангрена. В ноябре 1918 года был произведён в генерал-майоры. 8 января 1919 г. в полубессознательном состоянии был переведён в клинику в Ростов-на-Дону, где скончался. После смерти Дроздовского генерал-лейтенант А. И. Деникин издал приказ, сообщавший армии о его смерти и заканчивавшийся следующими словами:

Первоначально похоронен в Екатеринодаре в Кубанском войсковом соборе Святого Александра Невского. После наступления красных войск на Кубань в 1920 года дроздовцы, зная, как обращаются красные с могилами белых вождей, ворвались в уже оставленный город и вывезли останки генерала Дроздовского и полковника Туцевича; их останки были перевезены в Севастополь и тайно перезахоронены на Малаховом кургане. На могилах были поставлены деревянные кресты с дощечками и надписями «Полковник М. И. Гордеев» на кресте у могилы генерала Дроздовского и «капитан Туцевич». Место погребения знали только пять дроздовцев-походников. Символическая могила Дроздовского существует на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, где установлен памятный знак.

После смерти генерала Дроздовского его именем был назван 2-й Офицерский полк (один из «цветных полков» Добровольческой армии), развёрнутый позднее в четырёхполковую Дроздовскую (Стрелковую генерала Дроздовского) дивизию, Дроздовскую артиллерийскую бригаду, Дроздовскую инженерную роту и (действовавший отдельно от дивизии) 2-й Офицерский конный генерала Дроздовского полк.
Существуют две версии смерти генерала в результате, казалось бы, лёгкого ранения.

Согласно первой из них, Дроздовский был умышленно доведён до смерти. Известно, что у Дроздовского практически с момента его присоединения к Добровольческой армии в мае 1918 г. был конфликт с начальником штаба армии генералом И. П. Романовским, который, по всей видимости, сложился вследствие борьбы за влияние различных группировок, а также амбициозности обоих офицеров, которая накладывалась на целый ряд внешних факторов. Немаловажным фактором также являлись и опасения Романовского относительно распространения влияния Дроздовского на всю армию со всеми вытекающими последствиями. Противостояние подогревалось и разжигалось окружением и Дроздовского, и Романовского и вскоре переросло в личный конфликт, когда их примирение стало уже крайне маловероятным.

Версия состоит в том, что якобы Романовский приказал лечащему врачу неправильно лечить военачальника. Исполнителем преступления называли профессора Плоткина, еврея, лечившего Дроздовского в Екатеринодаре. После гибели Дроздовского у Плоткина никто не поинтересовался ни причиной заражения, ни спросил историю болезни. Вскоре после смерти Дроздовского врач получил крупную сумму денег и скрылся за границей, откуда, по некоторым сведениям, в Россию вернулся уже при большевиках. Эта версия не подтверждена никакими из опубликованных документов и может быть связана с общей неприязнью многих офицеров Добровольческой армии к генералу Романовскому, которая, как некоторые утверждают, наряду с местью за убийство Дроздовского могла привести к убийству генерала Романовского 18 апреля 1920 г. в Константинополе. И всё же все те почести, что были оказаны командованием Добровольческой армии дроздовскому незадолго до его кончины, наводят на определённые размышления о том, что её штабу могло быть известно заранее о неизлечимости Дроздовского:

в день своего ангела 21 ноября Дроздовский был произведён в генерал-майоры;
8 декабря особым приказом была учреждена памятная медаль за поход Яссы — Дон, увековечивавшая память о переходе; побудило к этому мероприятию офицеров-походников именно тяжёлое состояние Дроздовского.
Вторая версия — о нехватке медикаментов (в Екатеринодаре почти не было антисептических средств, даже йода) и плохой постановке лечебного дела, которые и привели к трагическому исходу.

Очевидцы событий высказывают противоречивые мнения о случившемся, поэтому однозначного вывода о том, была ли смерть Дроздовского следствием заговора или же несчастным случаем в условиях царившей на Белом юге антисанитарии, сделать возможным не представляется.

Михаил Константинович Дитерихс родился 5 (17) апреля 1874 в семье офицера (обрусевшего чеха) и русской дворянки. В 1894 году окончил Пажеский корпус, выпущен во 2-ю лейб-гвардии артиллерийскую бригаду. В 1900 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. C 1900 по 1903 г.г. служил на штабных должностях в войсках Московского военного округа. В 1903 году назначен командиром эскадрона в 3-м Драгунском полку.

После начала войны был назначен обер-офицером для особых поручений при штабе 17-го Армейского корпуса. На фронт прибыл в августе 1904 года. Участвовал в сражениях под Ляояном, на реке Шахе, при Мукдене. Война завершилась для Дитерихса производством в подполковники и назаначением на должность штаб-офицера для особых поручений при штабе корпуса.

В 1914—1916, во время Первой мировой войны, был назначен начальником штаба 3-й армии Юго-Западного фронта, который в марте 1916 возглавил генерал Брусилов. Под его руководством, вместе с другими стратегами, Дитерихс разрабатывал Брусиловский прорыв. В начале сентября 1916 он направился вместе с возглавляемой им 2-й Особой Бригадой и ещё двумя такими спецформированиями из Архангельска в Салоники, в поддержку сербской армии (прибыл 28 сентября). В середине ноября 1916 под его руководством были разбиты части болгарской армии, в результате чего союзники 19 ноября заняли город Монастир. На этом военные успехи закончились.

После Февральской революции был отозван в Россию. С 24 августа по 6 сентября 1917 был начальником штаба Особой Петроградской армии, с 6 сентября по 16 ноября генерал-квартирмейстером Ставки, а с 16 ноября по 20 ноября — начальником штаба генерала Духонина. 21 ноября бежал на Украину, где он в марте 1918 стал начальником штаба Чехословацкого корпуса, с которым он прошёл до Владивостока (июнь 1918). Поддержал Колчака, который назначил его 17 января 1919 руководителем комиссии по расследованию убийства Царской семьи (Дитерихс был активным монархистом), на должности которого он пребывал до 7 февраля того же года.

С 1 июля по 22 июля 1919 был командующим Сибирской армией, с 22 июля по 17 ноября командующим Восточным фронтом и одновременно с 12 августа по 6 октября начальником штаба А. В. Колчака. Во время отступления в конце 1919 создавал «Дружины Святого Креста» и «Дружины Зелёного Знамени». После поражения белых в конце 1919 эмигрировал в Харбин. 23 июля 1922 на Земском Соборе во Владивостоке Дитерихс избран Правителем Дальнего Востока и Земским Воеводой — командующим Земской ратью. Начал вводить разнообразные реформы, с целью возродить общественный поряд допетровской эпохи (XVII век) и вновь воцарить Династию Романовых.

октябре 1922 был выбит из Владивостока и был вынужден бежать в Китай, где он проживал в Шанхае. В 1930 стал председателем Дальневосточного отдела Русского Общевоинского Союза. Умер 9 октября 1937 , похоронен в Шанхае.

Автор книги «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале».

Жебрак-Рустанович Михаил Антонович (1875-1918) — полковник. Окончил Виленское юнкерское училище и вышел в 6-й Либавский пехотный полк. Во время русско-японской войны перевелся в один из Сибирских полков и был награжден орденом Св. Георгия. Был тяжело ранен под Мукденом (остался на всю жизнь хромым). После русско-японской войны окончил Военно-юридическую академию и служил в военно-судебном ведомстве. В 1914 г.— полковник. С началом Первой мировой войны по собственному желанию вернулся в строй и был назначен командиром 2-го Морского полка отдельной Балтийской морской дивизии, которая в конце 1916 г. была переброшена в устье Дуная; Дивизия вошла в состав 6-й русской армии Румынского фронта. В приказах командования неоднократно отмечались боевые действия 2-го Морского полка полковника Жебрака.

В начале 1918 г. организовал в городе Измаил офицерский отряд на базе морской дивизии, с которым выступил в поход на соединение с отрядом полковника Дроз-довского. 13 марта 1918 г. оба отряда соединились в районе села Новопавловки, однако формально объединились лишь 26 марта, после переправы через Буг. 21 апреля 1918 г., после боя за Ростов, назначен командиром офицерского стрелкового полка (после соединения с Добровольческой армией — 2-го офицерского стрелкового полка), на место отрешенного от должности генерала Семенова. Во главе своего полка вошел в освобожденный при участии отряда полковника Дроздовского Новочеркасск, где оставался до соединения Добровольческой армии в станице Мечетенской 27 мая 1918 г. Во время 2-го Кубанского похода лично им возглавляемый полк взял станицу Торговую, а затем Великокняжескую. В ночь на 23 июня 1918 г. лично возглавил атаку двух батальонов на станцию Белая Глина, где были сосредоточены большие силы Красной армии. Вместе со штабом полка нарвался на пулеметную батарею и погиб вместе со своим штабом. Погребен в братской могиле в Белой Глине после ее занятия бригадой генерала Дроздовского 24 июня 1918 г.

Витковский Владимир Константинович (21.04.1885-19.01.1978). Полковник (06.12.1916). Генерал-майор (12.1918). Генерал-лейтенант (04.1920). Окончил 1-й кадетский корпус (1903) и Павловское военное училище (1905). Службу начал в лейб-гвардии Кексгольмского полка. Участник Первой Мировой войны: командир роты и 1-го батальона лейб-гвардии Кексгольмского полка; штабс-капитан и с 01.08.1916- капитан; 08.1914-10.1917. Командир 199-го Кронштадтского пехотного полка (с 02.10.1917). В Белом движении: командир батальона в отряде полковника Дроз-довского в походе от Ясс в Новочеркасск, 03 — 07.1918. Командир 2-го офицерского генерала Дроздовского полка, 07.1918—01.1919. Командир бригады и начальник 3-й пехотной и Дроздовской (с 10.1919) дивизии (Донбасс — Орел - Новороссийск - Крым); 02.1919-08.1920. После эвакуации из Новороссийска в Крым — в Русской армии генерала Врангеля; отличился в боях при десантировании у Хорол (Азовское море), в Северной Таврии и на Перекопском перешейке (Крым). Командир 2-го армейского корпуса (сменил генерала Слащева) с 08.1920. Командующий 2-й армией (сменил генерала Драценко), 08 — 11.1920. Эвакуирован из Крыма 11.1920 в Галлиполи (Турция). В эмиграции с 11.1920: Турция, Болгария, Франция, США. Активный деятель РОВСа (1924); заместитель генерала Кутепо-ва. Умер в Пало-Альто (Сан-Франциско, США).

Жуков Гервасий Петрович (1861-1940). Полковник (1908). Генерал-майор (20.01.1915). Окончил Оренбургскую Неплюевскую военную гимназию (1880) и Александровское военное училище (1882). Участник русско-японской войны 1904 — 1905 и Первой Мировой войны: командир 3-го Оренбургского полка, которым командовал с 1909 г. С 28.02.1916 командир 2-й бригады 12-й кавалерийской дивизии. С 03.1917 командир 12-й кавалерийской дивизии. В Белом движении: командующий Актюбинской группы казачьих войск и командир 1-го Оренбургского казачьего корпуса в Оренбургской армии атамана Дутова и Южной армии генерала Белова, 17.10.1918—17.07.1919. В эмиграции с 11.1919, Китай. Умер в Шанхае в 1940 г.

Левитов Михаил Николаевич (1893-1982) - полковник. Окончил Виленское военное училище и вышел в декабре 1914 г. в 178-й пехотный Введенский полк, уже находившийся на фронте. Участвовал во всех боевых действиях полка до конца 1917 г., будучи сначала командиром роты, а затем батальона. Был трижды ранен. В 1917 г. — поручик. В феврале 1918 г. прибыл в Добровольческую армию и вступил рядовым в 1-ю офицерскую роту Корниловского ударного полка. Участвовал во всех боях 1-го Кубанского похода. 28 марта 1918 г. ранен под Екатеринодаром. В июне 1918 г. вернулся в полк и участвовал во 2-м Кубанском походе. Снова ранен в бою под селом Медвежье в сентябре 1918 г. в районе Ставрополя. После выздоровления был отправлен из полка в Крым фельдфебелем в конвой для охраны вдовствующей Императрицы Марии Федоровны. В июне 1919 г., в связи с формированием 2-го Корниловского ударного полка, поручик Левитов был назначен командиром 1-го батальона в новом полку под командой командира полка капитана Пашкевича. 3 августа 1919 г. в бою за город Обоянь был ранен и вернулся в полк уже после занятия Фатежа. 11 октября 1919 г. во главе своего батальона участвовал в штурме Орла. Во время отступления ВСЮР 6 ноября 1919 г. назначен на должность помощника командира 2-го Корниловского полка по строевой части. 9 февраля 1920 г. возглавляемый им полк взял штурмом Ростов, захватив большое количество пленных и трофеев. 13 марта 1920 г. во время последнего боя на подступах к Новороссийску поручик Левитов получил приказ о производстве его сразу в штабс-капитаны, капитаны и подполковники. С мая месяца 1920 г. заменял полковника Пашкевича на должности командира полка. 15 июня в районе Большого Токмака был смертельно ранен полковник Пашкевич (погребен на военном кладбище в Симферополе) и подполковник Левитов был назначен командиром 2-го Корниловского ударного полка. Участвовал во всех боях Корниловской дивизии в Северной Таврии я 7 октября 1920 г. приказом Главнокомандующего был награжден орденом Св. Николая Чудотворца. Тяжело ранен 28 октября 1920 г. в бою на Перекопском валу. После эвакуации из Крыма в Галлиполи при переформировании Корниловской дивизии в Корниловский ударный полк был назначен командиром 2-го батальона. После прибытия полка в Болгарию работал на шахтах в городе Перник. В 1929 г. переехал во Францию и был назначен начальником Корниловской группы на место скончавшегося полковника Щеглова. Тяжелая работа на заводе вынудила его уступить эту должность полковнику Бояренцеву. В начале 1960-х гг. возглавил Объединение чинов Корниловского ударного полка; оставался на этом посту до конца жизни. Скончался 15 декабря 1982 г. в Париже. Похоронен на Галлиполийском участке русского кладбища в Сент-Женевьев де Буа. Составитель и соавтор книги: «Корниловский ударный полк» (Париж, 1974).

Использованы материалы кн.: Николай Рутыч Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России. Материалы к истории Белого движения М., 2002

Виктор Александрович Ларионов родился в Санкт-Петербурге, в 1916 г. окончил гимназию, в 1917 г. поступил в Константиновское артиллерийское училище. В ноябре того же года вместе с другими юнкерами выехал на Дон, где поступил артиллеристом в Добровольческую армию. Принимал участие в Первом и Втором Кубанских походах и в Походе на Москву. Произведён в капитаны. Командовал батареей в составе Артиллерийской бригады генерала Маркова. Был дважды тяжело ранен. Во время отступления белых из Новороссийска эвакуирован в Крым. Там записался в Конно-артиллерийский взвод при конвое генерала Кутепова, принимал участие в наступлении в Северной Таврии. После эвакуации из Крыма в Галлиполийском лагере назначен командиром Офицерского взвода конвоя генерала Кутепова. В 1921 г. перебрался к родственникам в Финляндию, где стал активным деятелем РОВС.


Весной 1927 г. выяснилось, что организация «Трест», на сотрудничество с которой РОВС в предыдущие годы возлагал большие надежды, является провокацией ГПУ. В связи с этим было принято решение активизировать террористическую борьбу на советской территории. С этой целью Кутепов создаёт внутри РОВС Союз национальных террористов. Виктор Ларионов вступает в его ряды и возглавляет одну из троек, направляемых в СССР для совершения терактов. Помимо Ларионова в тройку входят двадцатилетние выпускники русской гимназии в Гельсингфорсе Сергей Соловьёв и Дмитрий Мономахов.
ночь на 1 июня 1927 г. тройка Ларионова пересекла финско-советскую границу по реке Сестре. Под посёлком Левашово был устроен базовый лагерь. После нескольких поездок в Ленинград в качестве цели был выбран Ленинградский центральный партклуб на набережной реки Мойки, 59. Вечером 7 июня Ларионов с соратниками забросали заседавших там коммунистов гранатами и вернулись на территорию Финляндии. В своей книге «Боевая вылазка в СССР. Записки организатора взрыва Ленинградского центрального партклуба», изданной в Париже в 1931 г., Ларионов так описывал эту акцию:

Поднимаемся наверх, идем по коридору, видим в конце коридора зал с
буфетной стойкой и далее – вход в коммунистическое общежитие.
Из-за стойки выходит какая-то сухощавая молодая женщина и идет нам
навстречу. Я с портфелем под мышкой, вежливо расшаркиваюсь:
— Доклад товарища Ширвиндта?
— Дверь направо...
— Очень благодарен, товарищ...
Тяжелая, почти до потолка, дубовая дверь... Как сейчас помню медную
граненую ручку... Кругом роскошь дворца.
Нет ни страха, ни отчаяния, ни замирания сердца... Впечатление
такое, точно я на обыкновенной, спокойной неторопливой работе...
Дверь распахнута. Я одну-две секунды стою на пороге и осматриваю
зал. Десятка три голов на звук отворяемой двери повернулись в мою
сторону... Бородка тов. Ширвиндта а-ля Троцкий склонилась над
бумагами... Столик президиума — посреди комнаты... Вдоль стен – ряды
лиц, слившихся в одно чудовище со многими глазами... На стене
«Ильич» и прочие «великие». Шкапы с книгами. Вот все, что я увидел
за эти одну-две секунды...
Закрываю за нами дверь...
Я говорю моим друзьям одно слово: «можно», и сжимаю тонкостенный
баллон в руке...
Секунду Димитрий и Сергей возятся на полу над портфелями, спокойно и
деловито снимая последние предохранители с гранат...
Распахиваю дверь для отступления... Сергей размахивается и
отскакивает за угол. Я отскакиваю вслед за ним... Бомба пропищала...
и замолкла. Еще секунда тишины, и вдруг страшный нечеловеческий
крик:
— А... а... а... а... Бомба!..
Я, как автомат, кинул баллон в сторону буфета и общежития и побежал
по лестнице... На площадке мне ударило по ушам, по спине, по затылку
звоном тысячи разбитых одним ударом стекол: это Дима метнул свою
гранату.
Сбегаю по лестнице...
По всему дому несутся дикие крики, шуршание бегущих ног и писк,
такой писк – как если бы тысячи крыс и мышей попали под гигантский
пресс...
В прихожей-вестибюле с дико вытаращенными глазами подбегает ко мне
тов. Брекс.
— Товарищ, что случилось? Что случилось? – еле выдавливает она из
себя...
— Взорвалась адская машина, бегите в милицию и в ГПУ – живо! – кричу
на нее командным голосом.
Она выбегает за дверь и дико вопит на Мойку:
— Милиция!!! Милиция-а-а!..
Сергея уже нет в вестибюле. Я ерошу волосы на голове – для
выскакивания на улицу в качестве пострадавшего коммуниста, кепка
смята и положена в карман, пальто-плащ бросаю в клубе. Жду Диму...
Второй баллон в руке наготове.
Секунда... вторая... третья...
Медленно сходит Дима... Рука – у немного окровавленного лба; лицо,
однако, непроницаемо-спокойно. Не торопясь, он подходит к вешалке,
снимает свой плащ и надевает его в рукава...
— Ты с ума сошел... скорее… живо!.. – кричу ему и кидаю баллон через
его голову на лестницу.
Звон разбитого стекла... и струйки зеленого дымка поднимаются выше и
выше – это смерть.
Наконец мы на улице. Направо к Кирпичному – одинокие фигуры, налево
от Невского бежит народ кучей, а впереди, шагах в тридцати-сорока от
нас милиционеры – два, три, четыре – сейчас уже не скажу.
В эту минуту все плавало в каком-то тумане... Уже не говорил, а
кричал мой внутренний голос: «Иди навстречу прямо к ним!..»
Я побежал навстречу милиции, размахивал руками. Дима бежал за мной.
Какой-то человек выскочил за нами из двери клуба – весь осыпанный
штукатуркой, как мукой, обогнал нас и кричал впереди:
— У... у... у... у!..
— Что вы здесь смотрите? – закричал я на советскую милицию. – Там
кидают бомбы, масса раненых... Бегите скорее... Кареты скорой
помощи... Живо!!!
Лица милиционеров бледны и испуганы, они бегом устремились в
Партклуб.
Мы с Димой смешиваемся с толпой, где быстрым шагом, где бегом
устремляемся через Невский, на Морскую к арке Главного Штаба... На
Невском я замечаю рукоятку маузера, вылезшего у меня на животе из
прорезов между пуговицами на френче. Запихиваю маузер поглубже,
достаю из кармана кепку и набавляю шаг.
Из-под арки Главного Штаба, как ангел-хранитель, выплывает извозчик.
Хорошая, крепкая лошадка – редкое исключение. У ваньки открытое,
добродушное русское лицо.
— На Круговой вокзал!
— Два с полтиной положите?
— Бери три, только поезжай скорее!..
Из всех направленных Кутеповым в 1927 г. троек вернуться живыми из Совдепии удалось лишь тройке Ларионова, остальные погибли в стычках с чекистами. По требованию советских властей Ларионов был в сентябре 1927 г. выслан из Финляндии во Францию.

В середине 1930-х гг. Виктор Ларионов основал военизированную молодёжную организацию «Белая идея», которая ставила своей целью воспитание белых борцов нового поколения, «появление в будущей борьбе воина – политического инструктора, несущего не только меч и огонь, но и творческую одухотворенную идею, суровость, закаленность, дисциплинированность солдата, соединенную с энтузиазмом, монашеским экстазом революционера» (газета «Наш путь», 1938, № 3). В 1937 г. «Белая идея» присоединилась к Русской Фашистской Партии.

В 1938 г., после прихода к власти во Франции социалистов, Ларионов за свою антисоветскую деятельность был выслан в Германию. В Берлине стал сотрудником русской газеты «Новое слово». В 1939 г. возглавил Национальную организацию русской молодёжи, объединившую все русские молодёжные организации Третьего Рейха. В годы войны жил в Смоленске, бывшем неофициальной столицей освобождённой от большевиков России. В конце 1944 г. стал офицером для особых поручений (разведка и контрразведка) КОНР. После войны жил в Западной Германии, печатался по вопросам истории русского освободительного движения. В 1984 г. опубликовал во Франкфурте-на-Майне свою книгу «Последние юнкера».


Господь, успокой меня смертью,
Убей. Или благослови
Над этой запекшейся твердью
Ударить в набаты крови.

И гнев Твой, клокочуще-знойный,
На трупные души пролей!
Такие враги – недостойны
Ни нашей любви, ни Твоей.

Иван Савин
1926 г.

Будущая «бабушка русского белого терроризма» родилась в 1893 г. в семье пензенского помещика, действительного статского советника Владислава Герасимовича Лысова. В 1911 г. она с золотой медалью окончила Смольный институт в Петербурге, после чего год училась в Лозанне. В 1913 г. Мария Лысова вышла замуж за капитана Семёновского полка Ивана Сергеевича Михно. Муж погиб в первые дни Великой войны, оставив Марию двадцатилетней вдовой с новорожденной дочерью. В начале 1915 г. при содействии Императорской семьи она добилась разрешения поступить вольноопределяющимся в 3-й Елизаветградский гусарский полк. За проявленное в боях мужество Мария Михно была награждена Георгиевскими крестами 3-й и 4-й степеней и произведена в унтер-офицеры. Февральская революция застала её полк на отдыхе в Бессарабии.
После роспуска полка в конце 1917 г. Мария Владиславовна вернулась домой в Пензенскую губернию, где организовала отряд самозащиты от революционного насилия и наладила переправку офицеров в белую армию. В это время она встретилась с уланским офицером Григорием Александровичем Захарченко, который весной 1918 г. стал её вторым мужем. Вместе супруги отправились на юг и вступили в ряды Добровольческой армии. В 1919-1920 гг. Мария Захарченко сражалась в составе полка, которым командовал её муж. Как и в годы Великой войны, она прославилась отчаянной храбростью и беспощадностью к врагам, получив прозвище «Бешеная Мария». Осенью 1920 г. Григорий Захарченко погиб, а сама Мария Владиславовна была тяжело ранена в боях под Каховкой и отморозила руки и ноги. Тем не менее ей удалось пробиться в Керчь и эвакуироваться на одном из последних врангелевских кораблей.

Оказавшись в Галлиполийском лагере, Мария Захарченко сошлась с бывшим лейб-егерем, капитаном Георгием Николаевичем Радковичем, который стал её третьим, гражданским, мужем. Одними из первых они вступили в Боевую организацию генерала Кутепова, ставившую своей целью продолжение вооружённой борьбы с большевизмом. Из Турции супруги перебралась в Югославию, потом во Францию.

В октябре 1923 г. по заданию Кутепова Захарченко с Радковичем под видом семейной пары по фамилии Шульц впервые нелегально пересекли советскую границу и посетили Петроград и Москву. Их целью было установление связей с группой монархистов во главе с бывшим действительным статским советником Александром Александровичем Якушевым. На самом деле Якушев ещё в 1921 г. был завербован чекистами, которые стали выдавать его за главу подпольной антисоветской организации «Трест». В течение нескольких последующих лет Якушеву удавалось блокировать вооружённую борьбу кутеповцев в России под предлогом того, что она может повредить «Тресту», который вот-вот сам возьмёт власть.

В апреле 1927 г. стало окончательно ясно, что «Трест» является чекистской провокацией. Всем боевикам РОВС, включая Марию Захарченко и Георгия Радковича, удалось ускользнуть из рук ОГПУ и выбраться за границу. Вслед за этим кутеповский Союз национальных террористов направил в СССР несколько боевых групп с целью совершения акций возмездия. Тройка во главе с капитаном Ларионовым устроила взрыв в партийном клубе в Ленинграде и благополучно вернулась в Финляндию. Тройку, направленную в Москву, возглавила Захарченко-Шульц. Во время прощания с Кутеповым на финско-советской границе её последними словами были: «Я прошу лишь об одном – в случае моей гибели продолжать и закончить наше дело».

Приехав в Москву, Мария Владиславовна первым делом отправилась на квартиру Якушева, чтобы убить его, но он в это время был в отъезде из столицы. В ночь с 3 на 4 июня её тройка, в которую также входили Юрий Петерс и Александр Стауниц-Опперпут, заминировала чекистское общежитие на Малой Лубянке. В нём была установлена мощная мелинитовая бомба с часовым механизмом, баллоны с отравляющим газом и зажигательные снаряды. В последнюю минуту охране общежития удалось предотвратить взрыв и дело ограничилось пожаром, который был быстро потушен.

Захарченко и Петерс, разделившись со Стауницем, направились к польской границе. Для их поимки были подняты части ОГПУ и РККА, а также мобилизовано гражданское население. 18 июня Мария Владиславовна и её спутник были застигнуты сотрудниками ОГПУ у станции Дретунь под Полоцком. Чтобы не попасть в плен, они покончили жизнь самоубийством. Один из свидетелей описывал это так: «На противоположной опушке леса, в интервале между мишенями, стоят рядом мужчина и женщина, в руках у них по револьверу. Они поднимают револьверы кверху. Женщина обращается к нам, кричит: – За Россию! – и стреляет себе в висок. Мужчина тоже стреляет, но в рот. Оба падают».

Георгий Радкович погиб в следующем году – 6 июля 1928 г. он бросил бомбу в бюро пропусков ОГПУ в Москве, во время отступления был в районе Подольска окружён чекистами и застрелился.

Так стяжали себе мученические венцы Мария Захарченко-Шульц и её соратники по Союзу национальных террористов. Посмотрим теперь, как закончили свою жизнь их враги.

Александр Александрович Якушев, главная «подсадная утка» в операции «Трест», был в 1929 г. арестован ОГПУ за «участие в контрреволюционной организации», в 1934 г. приговорён к десятилетнему заключению по обвинению в шпионаже, умер в Соловецком концлагере в 1937 г. Проведя восемь последних лет своей жизни на тюремной шконке, сибарит, любитель вкусной еды, редких вин и красивых женщин Якушев успел в полную меру насладиться благодарностью большевиков.

Из основных чекистских кураторов операции «Трест» товарищи Сергей Васильевич Пузицкий, Роман Александрович Пилляр и Владимир Андреевич Стырне были расстреляны в 1937 г. за принадлежность к троцкистско-зиновьевскому блоку и работу на множество иностранных разведок.

Этой участи не избежал и Артур Христианович Артузов – начальник Контрразведывательного отдела ОГПУ в 1922-1930 гг., главный вдохновитель операции «Трест» – товарищи-чекисты пришли за ним 13 мая 1937 г. Согласно тексту обвинительного заключения, Артузов был арестован как активный участник заговорщической группы, существовавшей в органах НКВД во главе с его бывшим наркомом Генрихом Ягодой. Кроме того, Артузов обвинялся в том, что работал одновременно на немецкую, французскую, английскую и польскую разведки.

Поначалу, как водится, Артур Христианович пытался доказать, что в его личном случае произошла чудовищная ошибка. В материалах дела сохранился обрывок записки, написанной им на тюремной квитанции кровью из носа. Записка начинается со слов: «Гражданину следователю. Привожу доказательства, что я не шпион». Однако в органах, созданию которых товарищ Артузов отдал так много сил, умели добиваться показаний. Записка датирована 17 мая, а 22 мая, истекая кровью, слезами и мочой, легендарный чекист уже подписывал все выдвинутые против него обвинения.

Товарищ Артузов, о котором товарищ Дзержинский говорил, что он «честнейший товарищ и я ему не могу не верить как себе», был 21 августа 1937 г. расстрелян на полигоне НКВД «Коммунарка» за «сочувствие троцкизму, организацию антисоветского заговора в НКВД и РККА и подготовку терактов».

В истории Белых армий особое место, наряду с Западной добровольческой армией П.Р.Бермондт-Авалова, занимает дружина Светлейшего князя Ливена, известная как Ливенская дивизия СЗА.
Как и генерал П.Н.Краснов, эти люди в революционном хаосе не только сохранили верность России и монархии, но и оказались дальновиднее своих соратников по антисоветской борьбе, заключив военный союз с Германскими войсками, справедливо полагая, что от Антанты реальной помощи можно не ждать.
Русско-немецкое боевое братство породило самые стойкие, самые боеспособные воинские формирования, отстаивавшие традиционные ценности нашей расы. Одетых в германскую форму ливенцев можно назвать предтечей русских СС, которые через 20 лет после боёв под Петроградом будут так же мужественно сражаться с красной чумой - и в Брянских лесах, и под Берлином.
Но только здесь мы видим не просто русских, одетых в немецкую форму, мы видим этнических немцев, для которых было честью считать себя русскими людьми, воевать за освобождение России от иудокоммунизма и погибать за Русского царя, сохраняя верность однажды данной присяге (даже на погонах ливенцев, являвшихся частью вполне демократической СЗА было изображение Императорской короны). Да и по факту такие люди как граф Келлер и князь Ливен были в гораздо большей степени Русскими, чем какой-нибудь Цурюпа.
Либавский отряд с самого начала позиционировался как «русское национальное формирование».
В своих мемуарах A.П. Ливен указывает, что его отряд «...шёл под национально русским бело-сине-красным флагом». Описывая вступление ливенцев в Ригу 22 мая 1919 г., Л.Ф. Зуров также отмечает, что «...посредине роты митавский волонтёр нёс трёхцветный флаг, взятый из своего дома...»
Глядя на форму ливенцев, очевидно, что невозможно придумать более гармоничного сочетания, чем германский Стальной шлем с русским Имперским орлом; китель немецкого пехотинца с погонами Русской императорской армии.
Аристократы-монархисты, талабские рыбаки, псковские крестьяне и бывшие красноармейцы Булак-Балаховича, все вместе соствлявшие Северо-Западную Армию под командованием генералов Юденича и Родзянко - символ всенародного сопротивления русской нации красным оккупантам.
Германские князья и бароны, посчитавшие честью для себя служить русскому государству, отдавшие свои жизни за русскую Россию - лучший пример Арийского единства и былого величия нашей страны...

Окончил классическую гимназию, а затем юридический ф-т Санкт-Петербургского университета.
В 1895 г. зачислен вольнопределяющимся в Кавалергардский Ее Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны полк.
В 1896 г. успешно выдержал экзамены при Николаевском кавалерийском училище и произведен в корнеты. С 1898 в запасе, а с 1908 в отставке.
В августе 1914 вернулся в полк, и.д. младшего офицера (официально зачислен только в 1915).
Участник Виленского сражения, награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.
К концу Великой войны ротмистр, кавалер орденов СВ. Анны 4-й ст. ("За храбрость"), Св. Станислава 3-й ст. с мечами и бантом, Victoria Cross (Великобритания).
В 1918 году организует добровольческие части, в основном из русских военнопленных. В январе 1919 сформировал и возглавил «Либавский добровольческий стрелковый отряд», вместе с частями балтийского ландесвера в конце мая 1919 выбивший большевиков из занятой ими ранее Риги.
Полковник (22 мая).
После занятия Риги, 24 мая 1919, отряд полковника Ливена, преследуя отступающих большевиков, попал в засаду, в которой Ливен был тяжело ранен в бедро и живот.
Прибыл на соединение с Северо-Западной армией. С лета по декабрь 1919 начальник 5-й пехотной дивизии, в которую был переформирован отряд Ливена.
В эмиграции с лета 1919 г (Великобритания, Франция, Латвия).
Участник Рейхенгалльского монархического съезда (1921 г.). Возглавлял латвийское отделение Братства Русской Правды.
Возглавлял Общество взаимопомощи военнослужащих (Латвия), был редактором журнала "Служба Связи Ливенцев и Северозападников", принимал участие в издании "Белого дела" (совместно с бароном Врангелем, герцогом Лейхтенбергским и фон Лампе), публиковался в "Часовом" и рижской газете "Сегодня". Опубликовал также сборник воспоминаний «Памятка ливенца, 1919 г. — 1929 г.», посвящённый истории своего отряда.

После октябрьского переворота в 1917 году В. Ф. Рар во время боёв за Москву организовал оборону корпуса, обороняв казармы в Лефортово силами кадетов старших классов несколько дней против большевиков. Находясь под артиллерийским обстрелом и не получив никаких указаний от командующего округом полковника Рябцева, полковник В. Ф. Рар распустил кадет по домам в гражданской одежде, а сам присоединился к юнкерам, защищающим Кремль. Накануне сдачи Кремля скрылся, сбрил бороду и вместе с семьей в 1918 году сумел с эшелоном немцев-балтийцев и латышей перебраться в находящуюся тогда под германской оккупацией Ригу. В январе 1919 года, накануне захвата Риги Красной армией, отправил семью в Германию, а сам принял командование 3-й ротой вновь созданного Балтийского Ландесвера. После отступления из Риги, перешел в Либаве (ныне — Лиепая) в русский добровольческий отряд светлейшего князя А. П. Ливена, заместителем которого он был назначен. 18 марта 1919 года русский Либавский добровольческий отряд совместно с Балтийским Ландесвером взял Митаву. Проводя инспекцию городской тюрьмы, В. Ф. Рар заразился сыпным тифом и скончался 16 апреля 1919 года. Был похоронен с воинскими почестями на русском городском кладбище Митавы.

Организатор добровольческого отряда в Риге, с 10.1918 участвовал в организации латвийской армии. С 15.11.1918 командир русской роты Балтийского ландесвера, с 02.1919 командир русской роты, влившейся в Ливенский отряд 08.03.1919; с 04.1919 помощник командира (после кончины от тифа полк. А.Ф.Рара заместителя князя Ливена по строевой части), с 24.05.1919 командир Ливенского отряда (после ранения кн. Ливена в бою у ст. Роденпойс). Подполковник (10.08.1919). До 20.11.1919 начальник 5-й (Ливенской) дивизии в Северо-Западной армии; в 12.1919 помощник начальника 5-й пех. дивизии, командир бригады 1-й дивизии (нового формирования). Полковник (11.1919). В эмиграции в Латвии. Председатель Режицкого отдела общества взаимопомощи военнослужащих в Латвии. Умер 10 марта 1938 г. Умер в Режице (Латвия). Похоронен в Риге на Покровском кладбище (закрыто в конце 40-х гг.).

Окончил Петергофскую школу прапорщиков (1915). Офицер л.-гв. 1-го стрелкового Его Величества полка. С февраля 1919 г. – в отряде светлейшего князя А.П. Ливена, летом 1919 г. – старший адъютант штаба отряда. Затем в Северо-Западной армии, с августа 1919 г. – начальник конвоя начальника 2-й стрелковой дивизии, с декабря 1919 г. – в штабе 2-й стрелковой дивизии. Штабс-капитан. Представитель Гвардейского объединения в Германии.

Вырос в ст. Раздорской под опекой бабушки Прасковьи Евграфовны. В 1909 г. успешно окончил Донской кадетский корпус. Через 2 года, из портупей - юнкеров Николаевского кавалерийского училища произведен в чин хорунжего и назначен на службу в 1-й дон. каз. полк, стоявший тогда в Москве. В начальные дни Первой Мировой войны хорунжий Болдырев был первым офицером во всей Русской армии, получившим орден св. Георгия.
В 1916 году, после излечения от тяжелой контузии, он был командирован на службу в Новочеркасское казачье училище, где в сокращенные сроки готовились кадры новых казачьих офицеров. Юнкера его смены скоро оценили в нем прекрасное знание строевой службы и его методу воспитания, при которой непрерывно чувствовалось справедливое и почти дружеское отношение начальника к подчиненному. Любили его и офицеры - сослуживцы, хотя старшее начальство относилось с некоторым холодком, не терпя в боевом офицере независимость суждения, несколько большую, чем она допускалась в армии. Может быть, благодаря этому молодой подъесаул Б. через несколько месяцев получил направление обратно в полк, где снова вступил в командование пятой сотней. В составе 1-го дон. каз. полка находился в Петрограде во время бушевавших там стихий революции, участвовал в образовании Союза Казачьих Войск и со своей сотней в июле месяце 1917 г. выступал в защиту Временного Правительства от большевиков. С нею же возвратился на Дон. От января месяца 1918 г. началось служение родному Дону. В рядах партизанского отряда есаул Болдырев борется с заливающей города и станицы красной гвардией. В невыносимо тяжелых условиях, под водительством Походного атамана П.Х.Попова, проходит зимний Степной поход и на берега Дона возвращается только в мае того же года, вместе с началом всенародного восстания Донских Казаков. В Новочеркасске освобожденной донской столице, он зачислен в конвой атамана П.Н.Краснова, занимал после некоторые штабные должности и ушел в эмиграцию молодым полковником с четырьмя царскими орденами и высокой казачьей наградой - Степным Крестом. От 1920 г. жизнь заграницей означилась вечной нуждой со случайными заработками. Полковник Б. был и воспитателем в Донском кадетском корпусе, и рабочим автомобильного завода в Париже, и Войсковым есаулом при атамане Граббе, и ретушером в фотографическом ателье, и специалистом по разрисовке фарфора, снова в Югославии. Не всегда удавалось достаточно обеспечить жену и сына насущным хлебом, но постоянно тянула к себе идеологическая деятельность по укреплению духовных позиций нашего побежденного и обескровленного народа. Писал о Казаках и печатался во многих русских и казачьих изданиях "Возрождение", "Часовой", "Иллюстрированная Россия", "Атаманский Вестник", "Станица", "Казачий Путь", "Родимый Край", "Общеказачий журнал", "Казачья Смена", "На Пикете" и др. Знакомил читателей с казачьей историей, с особенностями казачьего быта, пропагандировал идею казачьего возрождения. Потом пришла Вторая Мировая война. В 1941 г. полковник Болдырев начал новую боевую страду в рядах Русского охранного корпуса. Вместе с другими Казаками-эмигрантами совершил долгие походы от Ниша до Загреба, постоянно в сражениях с красными партизанами Тито. В конце 1944 г. был командирован в Главное Казачье Управление, а оттуда из Берлина направлен генералом Красновым в качестве связного офицера в одно из отделений Германского ген. штаба. Перед концом войны, отступая на запад, попал в плен к французам и освобожден только в мае 1946 г.
http://ic.pics.livejournal.com/kamin...0_original.jpg
Отыскав жену Марию Николаевну и сына Владимира, проживал с ними в лагерях "перемещенных лиц". В лагере Шлясгайм Казаки избрали его атаманом местной Общеказачьей станицы. Там же при его деятельном участии был создан журнал "На Пикете" и организовано общество ревнителей казачьей истории. Он был также душою всех казачьих собраний и главным докладчиком по вопросам нашего прошлого. В 1948 г. выпустил в свет первый "Казачий Исторический календарь", который вскоре заинтересовал широкие круги читателей и .заслужил у них высокую оценку своим содержанием. В США семья Болдыревых переехала в декабре 1950 г. здесь пожилому и не совсем здоровому С.В.Болдыревуву пришлось зарабатывать на жизнь тяжелым физическим трудом. Надо было так же выработать на старость социальное обеспечение. Через 5 лет он мог уже не думать о заработке, хотя пенсия оказалась очень небольшой. К этому времени семья потеряла единственного сына Владимира. Призванный в Американскую армию он погиб в Корее 18 октября 1952 г. Но несмотря на большое горе, несмотря на бедность и слабое здоровье, С.В.Болдырев неизменно отдавал свои мысли и время идее, владевшей им от юности. Он продолжал печататься в казачьих журналах и каждый год выпускал свои календари. Перед самой смертью вышла в свет его последняя работа - собранные в монографии сведения о Кондратии Булавине. 23 октября 1957 г., после запоздалой операции полковник Болдырев ушел из жизни. Похоронен на казачьей секции кладбища в Лейквуд, штата Нью Джерси.

Пермикин Борис Сергеевич (04.04.1890-11.03.1971) - Штабс-ротмистр (1917). Полковник (30.05.1919). Генерал-майор (18.10.1919). Генерал-лейтенант (28.09.1920). С 1914 г. студент Санкт-Петербургского университета. Участник Первой Мировой войны: добровольцем — вольноопределяющимся зачислен в 9-й Бугский уланский полк 3-й армии; отличился в бою под Перемышлем. 12.01.1915 произведен в прапорщики, 06.1916 — поручик. С 1917 г. — штаб-ромистр, командир пулеметной команды полка. В 1918 г. мобилизован в Красную армию, командир эскадрона 3-го Петроградского кавалерийского полка. 26.10.1918— перешел в Пскове на сторону войск Северного корпуса (генерал Вандам). В Белом движении: 11.1918, собрав небольшую группу добровольцев (17 солдат), ночью на пароходе и на лодках высадился на одном из Талабских островов Чудского озера, разгромил штаб и захватил в плен 50 красноармейцев и 2-х комиссаров. Набрав мужчин-добровольцев для службы в Северном корпусе, возвратился в Псков. Сформировал из участников рейда Талабский батальон, захватив вскоре остров Перрисар в Чудском озере. 03.1919 батальон переформировал в Талабский полк, который 04.1919 был переброшен под Нарву. Генерал Родзянко произвел Пермикина в ротмистры. В майском наступлении 1919 Талабский полк, находясь в составе 3-й стрелковой дивизии (полковник Ветренко), захватил переправы через реку Плюсса, затем вышел на железную дорогу и захватил станцию Кикерено в направлении Гатчины. Переброшен к станции Выру, где обеспечил переход в ряды Северного фронта 3-го Петроградского (бывшего Семенове-кого) полка (во главе с полковником Зайцевым В.А.), на сторону Северного корпуса. Так в Северном корпусе (в 1-й стрелковой дивизии графа Палена А.П.) появился новый Семеновский полк. Не дойдя 8 километров от Сиверской до Гатчины, Талабский полк, отступив, вернулся в Кикерено. За эти боевые операции ротмистр Пермикин 30.02. 1919 был произведен в полковники, 6-й Талабский и Семеновский полки перешли в состав 2-й стрелковой дивизии (полковник Ярославцев). После боев с превосходящими силами 7-й Красной армии к 08.1919 отступила к берегам Луги. 23.08.1919 полк полковника Пермикина был брошен в Псков для наведения порядка и усмирения разбоя, проводимые войсками Булак-Балаховича (бежал в Эстонию). При возвращении на позиции на берегах Луги назначен командиром бригады в составе Талабского и Семеновского полков. В октябрьском наступлении Северо-Западной армии форсировал переправу через Лугу и через сутки вышел к Волосово и 15.10.1919 захватил станцию Елизаветино. Затем был занят поселок Онтолово на подступах к Царскому селу. 18.10.1919 части полковника Пермикина вошли в Гатчину; полковник Пермикин был произведен в генерал-майоры. 21.10.1919 2-я бригада генерала Пермикина (2-я стрелковая дивизия генерала Ярославцева), подойдя к станции Александровская, вопреки приказу наступать на Пулково повернула к Царскому Селу, где встретилась с войсками 3-й стрелковой дивизии (генерал Ветренко). Воспользовавшись уходом 2-й бригады генерала Пермикина к Царскому Селу, войска 7-й Красной армии устремились в образовавшийся разрыв между 2-й дивизии и 2-й ее бригадой прорвав фронт и выйдя к Царской Славянке — окраине Царского Села — разгромили 11-й Вятский полк (всего 300 штыков) 3-й стрелковой дивизии, обратив его в бегство. Войска 2-й бригады вынуждены были отступить, отдав Царское Село. (Это нарушение генералом Пермикиным приказа, — поворот 2-й бригады на Царское Село вместо наступления на Пулково, — многие историки, как и командование Северо-Западной армии, считают самой фатальной ошибкой генерала Пермикина, которая привела, в конце концов, к полному разгрому Северо-Западной армии. Хотя все эти оценки являются чисто формальными, так как взять Петроград, как правильно всегда указывал генерал Родзянко, силами Северо-Западной армии было совершенно нереальным; не говоря уже о его удержании, если бы этот миф оказался свершившимся.)

Началось массовое отступление войск Северо-Западной армии генерала Юденича от предместий Петрограда к берегам Луги. 23.10.1919 6-я дивизия 7-й Красной армии заняла Ропшу и Коорье, создав угрозу тылу всей Северо-Западной армии. Контратакой частями генерала Пермикина удалось на время вернуть 31.10.1919 Кипень и Ропшу, а также, на следующий день — Русско-Высокое. Однако обстановка на других участках (войска 15-й Красной армии, заняв Лугу и станцию Мшинскую, фактически уже вышли в тыл войск генерала Юденича) не давала никаких надежд на успешное продолжение дальнейшего сопротивления; в общем, генерал Пермикин получил приказ отступать к Ямбургу (ныне Кингисепп), который 14.11.1919 уже был захвачен 7-й Красной армией. 20.11.1919 генерал Пермикин принял командование 5-й Ливенской дивизией, заменив полковника Дыдорова. Однако вскоре сдал командование 5-й дивизией генералу Бобошко.

Северо-Западная армия, отступая, перешла границу Эстонии и была интернирована; а 22.01.1920 приказом генерала Юденича была ликвидирована. После ликвидации Северо-Западной армии генерал Пермикин из Эстонии выехал в Польшу. Здесь 06—07.1920 формировалась 3-я армия (в дополнение к 1-й и 2-й армиям в Крыму) Русской армии генерала Врангеля, в состав которой входили: 1-я (генерал Бобошко), 2-я (генерал граф Пален) и Сводно-казачья (генерал Трусов) дивизии. 28.09.1920 генерал Пермикин, находясь в Польше, приказом генерала Врангеля был назначен командующим 3-й армией. В начале октября 1920 из района Проскурова 3-я армия начала наступление на юго-восток с целью соединиться с войсками генерала Врангеля в Северной Таврии, южная Украина. Однако 12.10.1920 через 2 дня с начала наступления было подписано Рижское перемирие между Советской Россией и Польшей. Военные действия с территории Польши автоматически прекращались. Но 3-я армия под ударами 14-й Красной армии 11.1920 отступила в Польшу, где была разоружена, а личный состав — интернирован. Летом 1921 под давлением Франции интернированных русских солдат и офицеров польские власти освободили из лагерей военнопленных.

Генерал Пермикин с 1921 г. оставался в Польше на положении беженца. Во время 2-й Мировой войны из Польши переехал в Австрию. Умер 11.03.1971 в Зальцбурге (Австрия), 1971.

Говорили многие потом, разбирая критически операции С.-З. Армии, что в ней было слишком много партизанского духа. Но какой же иной могла быть армия добровольцев, всего в 20-тысячном составе, в дни братоубийственной гражданской войны, в сверхчеловеческой обстановке непрестанных на все стороны боев, дневных и предпочтительно ночных, с необеспеченным флангом, с единственной задачей быстроты и дерзости, со стремительным движением вперед, во время которого люди не успевали есть и выспаться? Так почему же эта армия не разлагалась, не бежала, не грабила, не дезертировала? Почему сами большевики писали в красных газетах, что она дерется отчаянно? Отчего Талабский полк, более всех других истекавший кровью, так доблестно прикрывал и общее отступление, а в дни Врангеля, год спустя, пробрался поодиночке из разных мест в Польшу к своему вождю и основателю, генералу Пермикину, чтобы снова стать под его водительство? Да только потому, что каждый стрелок в ней, каждый конник, каждый наводчик, каждый автомобилист шел освобождать сознательно родину. Совсем забыты были у них разность интересов и отдаленность губерний Псковской и Тамбовской. Оттого-то их с теплой душой встречало и с терпкой печально провожало крестьянство, которое безупречно служило им в качестве возчиков, проводников и добрых хозяев. Оттого-то белый солдат и мог свободно проявлять самое важное во всякой и самое драгоценное в гражданской войне качество — личную инициативу.
Единый вождь в этой особенной войне должен был бы непременно показываться как можно чаще перед этим солдатом. Солдат здесь проявлял сверхъестественную храбрость, неописуемое мужество, величайшее терпение, но безмолвно требовал от генерала и офицера высокого примера. В офицерском составе уживались лишь люди чрезмерно высоких боевых качеств. В этой армии нельзя было услышать про офицера таких определений, как храбрый, смелый, отважный, геройский и т.д. Было два определения: «хороший офицер» или изредка: «да, если в руках». Там генералы Родзянко и Пален, оба высоченные гиганты, в светлых шинелях офицерского сукна, с оружием, которое в их руках казалось игрушечным, ходили в атаку, впереди цепей, посылая большевикам оглушительные угрозы. Там Пермикин ездил впереди танка, показывая ему путь, под огнем из бронепоездов, под перекрестной пальбою красных цепей, сидя на светлой серой лошади.
Пермикин и, конечно, другие военачальники понимали громадное преобладание добра над злом. Пермикин говорил нередко стрелкам:

— Война не страшна ни мне, ни вам. Ужасно то, что братьям довелось убивать братьев. Чем скорее мы ее покончим, тем меньше жертв. Потому забудем усталость. Станем появляться сразу во всех местах. Но жителей не обижать. Пленному первый кусок.

Для большевиков всякий солдат, свой и чужой, — ходячее пушечное мясо. Для нас он прежде всего человек, брат и русский.

А.И.Куприн "Купол Св.Исаакия Далматского"

Пётр Бузун родился в 1893 году. Поступил на военную службу. Принимал участие в Первой мировой войне, которую закончил в чине штабс-капитана.
Записался в Добровольческую армию в начале 1918 года. Принимал участие в Первом Кубанском походе. С 31 марта 1918 года в составе Партизанского (будущего Алексеевского) полка. Осенью 1918 года назначен командиром 2-го батальона и помощником командира Алексеевского полка. С июня 1919 года — командир 1-го Алексеевского полка. 13 ноября 1919 года произведен в капитаны, 14 ноября 1919 года — в подполковники, с переводом в полковники. С апреля 1920 года — вновь командир восстановленного в Крыму Алексеевского полка. Во время ожесточенных боёв на Кубани в августе 1920 года, где полк Бузуна принимал участие в высадке Улагаевского десанта, он был ранен, и уступил временно командование полком. Эвакуирован из Крыма в ноябре 1920 года с частями Русской армии Врангеля.
В эмиграции в Галлиполи в составе алексеевских частей. После окончания Галлиполийского сидения переехал в Югославию. Служил в Русском Корпусе. Убит 19 мая 1943 года у города Валево в боях с красными югославскими партизанами.

...Наш полк был основан во время 1-го Кубанского похода. Ядром его послужили остатки партизанских отрядов есаула Чернецова, Семилетова и юнкера Киевской школы прапорщиков. Полк был назван "Партизанским". После смерти генерала Алексеева он был переименован в "Партизанский генерала Алексеева пехотный полк". Первым командиром его был генерал Богаевский, ставший впоследствии Донским атаманом. Состав полка был: молодые офицеры, юнкера, студенты, кадеты, гимназисты. В общем, идеалистически настроенная учащаяся молодежь, для которой слова корниловской песни, которые применимы и к алексеевцам, были не пустыми словами:

За Россию, за Свободу,
Если позовут,
То Корниловцы и в воду
И в огонь пойдут.

Цветами формы нашего полка стали синий и белый цвет, как олицетворение юности. Юным наш полк был и в мое время. Командиру нашего полка полк. П. Г. Бузуну было в то время меньше тридцати лет. На первую мировую войну он вышел как молодой офицер 145-го Черноморского полка.

Тут невольно приходит на ум один отрывок из романа Б. Пастернака "Доктор Живаго". Пастернака реакционером назвать трудно. Пастернак - не эмигрант. Он не уехал за границу, а пытался войти в новую жизнь и вместе с русским народом пережил все, что принесла России революция.

Хорошо зная отношение советской власти и официальной советской литературы к так называемым "гнусным белобандитам". он имел мужество в своем романе исторически правдиво изобразить эту белую молодежь. Он пишет:

... Партизанская цепь, в которой застигнутый огнем доктор залег рядом с телеграфистом отряда, занимала лесную опушку. За спиною партизан была тайга, впереди — открытая поляна, оголенное незащищенное пространство, по которому шли белые, наступая.

Они приближались и были уже близко. Доктор хорошо их видел, каждого в лицо. Это были мальчики и юноши из невоенных слоев столичного общества и люди более пожилые, мобилизованные из запаса. Но тон задавали первые, молодежь, студенты первокурсники и гимназисты, восьмиклассники, недавно записавшиеся в добровольцы.

Доктор не знал никого из них, но лица половины их казались ему привычными, виденными, знакомыми. Одни напоминали ему былых школьных товарищей. Может статься, это были их младшие братья. Других он словно встречал в театральной или уличной толпе в былые годы. Их выразительные, привлекательные физиономии казались близкими, своими.

Служение долгу, как они его понимали, одушевляло их восторженным молодечеством, ненужным, вызывающим. Они шли рассыпным редким строем, выпрямившись во весь рост, превосходя выправкой кадровых гвардейцев и бравируя опасностью ... Пули партизан почти поголовно выкашивали их.

... Доктор лежал без оружия в траве и наблюдал за ходом боя. Все его сочувствие было на стороне героически гибнувших детей. Он от души желал им удачи.

Так было в Сибири у Колчака, так было и в Добровольческой армии. Такую же молодежь можно было встретить отступающей, но морально еще не побежденной и среди войск, откатывающихся по Кубани ранней весной 1920-го года.

- из воспоминаний добровольца Бориса Павлова "Первые четырнадцать лет".

Человек уникальной судьбы, выдающийся деятель русской общины Эстонии и русский поэт Иван Викторович Базилевский родился 17 августа 1898 года в деревне Великино (или Волговичи) Ямбургского уезда Петроградской губернии в дворянской семье золотопромышленника и мецената Виктора Ивановича Базилевского. Иван получил начальное образование дома, с репетиторами и, сдав экзамены за второй класс гимназии, в 1910 году поступил в 1-й Петроградский кадетский корпус. В душе романтик, он не стал поступать в военное училище, а решил ехать на фронт. В декабре 1916 года добровольно вступил в действующую Российскую армию, и был назначен в 5-ю батарею 78-й артиллерийской бригады, находившейся тогда на Буковине и в Галиции. Летом 1917 года был произведен в бомбардиры, а затем в младшие фейерверкеры. В самом конце войны, в ноябре 1917 года Базилевского производят в прапорщики за показанную в бою храбрость. На австрийском фронте Базилевский воевал до конца 1917 года, а в феврале 1918 года демобилизовался и возвратился домой в Ямбург.

Пережитый в Ямбурге год советской власти Базилевский не забудет никогда. Выходец из дворянского сословия, он был вынужден переносить оскорбления и принудительный тяжелый труд, а также стать свидетелем красного террора. В мае 1919 года, когда белогвардейцы освободили его родной город, Базилевский вступит в Ингерманландский отряд Северного корпуса (позже Северо-Западной армии). Служит сначала адъютантом, потом командиром артиллерийской батареи отряда и затем командиром конных разведчиков. Он сражается с большевиками на одном из самых опасных участков фронта под Красной Горкой. С 20 июля – в составе 1-й позиционной батареи и во 2-й английской гаубичной батарее 2-го отдельного гаубичного батальона Северо-Западной армии на всем протяжении Балтийской железной дороги от Нарвы до Гатчины – под Струги Белыми (теперь Струги Красные, в России), Лугой и Гдовом. 10 декабря 1919 года Базилевский вступил в национальную часть Эстонской армии – Ингерманландский батальон, в артиллерийскую батарею, куда был зачислен как эстонский офицер.

После окончания Освободительной войны в апреле 1920 года Базилевский демобилизовался из Эстонской армии. Энергичный, дисциплинированный и храбрый офицер, он не мог рассчитывать на продолжение службы в Эстонской армии в качестве кадрового офицера. Для этого у него не было соответствующего образования, да и знания эстонского языка были тогда еще недостаточными. Прописался он в маленьком эстонском городе Хаапсалу, где жила его сестра. На помощь больного отца, потерявшего в 1917 году в одночасье все свое огромное имущество и жившего в то время на деньги друзей семьи в Усть-Нарве, рассчитывать не приходилось. Иван занялся лесным делом. Сначала работал помощником землемера в Ляэнеском уезде, а затем переехал в Таллинн, где занялся резьбой по дереву – изготовлением игрушек и сувениров.

В 1928 году Базилевскому удалось поступить в Тартуский университет на отделение лесоводства сельскохозяйственного факультета. Поскольку Базилевский не был тогда еще гражданином Эстонской Республики – он получил паспорт только в 1929 году, ему пришлось ходатайствовать о разрешении на учебу у Министерства просвещения и сдать экзамен на владение эстонским языком за курс гимназии. Это ему удалось, и его зачислили на первый курс университета. Однако проучился там он всего лишь год. Из-за финансовых затруднений Базилевскому пришлось прервать обучение в 1929 году. Однако год в Тарту не прошел для него даром. Он познакомился со многими русскими студентами и даже был избран заместителем председателя Общества русских студентов. Именно там он встретился со своей будущей женой поэтессой Елизаветой Роос-Базилевской.

В 1930 году Базилевский работает в одном из лесничеств в Вирумаа. Тогда-то он начинает писать стихи. Правда, писал он совсем мало, и если писал, то крайне редко публиковался, используя псевдоним «Варваци». Несмотря на это, Базилевский вошел в антологию русской эмигрантской литературы Прибалтики. Гораздо больше писала его супруга. Она входила в объединение русских поэтов Эстонии, ее стихи публиковались в местной печати, а в 1936 году даже вышел собственный сборник стихов.
В 1935 году чета Базилевских перебирается в Харьюский уезд – в Рапла, где Иван работал лесным объездчиком, а Елизавета, окончившая к тому времени магистратуру Тартуского университета, учительницей немецкого языка. Там их застал июнь 1940 года. Базилевский не испытывал иллюзий по отношению к советской власти, и после арестов знакомых белоэмигрантов он обращается в посольство Германии в Таллинне с просьбой о предоставлении убежища. Поскольку Базилевские не были немцами, они не подлежали эвакуации в рейх. Добиться разрешения на выезд им удалось лишь после больших усилий. В марте 1941 года во время второго «умзидлунга» они эвакуировались в Германию, в Вартеланд.

Однако наслаждаться спокойной жизнью им выпало совсем недолго. Уже через несколько месяцев Ивана мобилизовали в немецкую армию в качестве военного переводчика. До 1943 года он воюет на Украине, а затем как гражданин Эстонии направляется на формирование Эстонского легиона. В 1944 году Иван Базилевский в должности унтерштурмфюрера (лейтенанта) сражается против Красной Армии в 20-й эстонской дивизии СС на должности командира взвода. 6 августа в ожесточенных оборонительных боях на Синимяэских холмах Базилевский получает ранение. Его отправляют в госпиталь в Ригу, но из-за наступления советских войск начинается эвакуация в Германию. Пароход, на котором среди трех тысяч раненых солдат был и Базилевский, подвергся в Балтийском море удару советской авиации и был потоплен. Базилевский чудом выжил и вместе с группой счастливчиков был подобран катером в открытом море. До начала 1945 года Базилевский находился в госпитале в Данциге и после выписки отступал вместе с подразделением эстонских офицеров-резервистов из Герлитца на запад. Весной 1945-го Базилевский попадает в советский плен. Чтобы избежать расстрела как офицер СС, он был вынужден уничтожить все свои документы. Однако вскоре ему удается бежать в английскую оккупационную зону, где его интернируют, а затем как гражданина Эстонии и члена объединения эстонских эмигрантов в Германии освобождают из лагеря военнопленных. Таким образом, он смог избежать насильственной выдачи советским властям в соответствии с Ялтинскими соглашениями.

Свою жену Базилевский отыскал среди беженцев в Западной Германии. Вместе они поселились в Геттингене, где Иван работал резчиком по дереву в художественном ателье, изготавливал для театра куклы. Затем он подрабатывал в садоводческом хозяйстве, а в 1949 году и вовсе остался без работы и каких-либо средств к существованию. Тогда Базилевский решил перебраться в Швецию к знакомым. Его супруга из-за болезни не смогла ехать вместе с ним, и Иван уехал в Стокгольм один. Елизавета Роос-Базилевская не перенесла депрессию и в мае 1951 года покончила жизнь само-убийством, выбросившись из окна.

В Швеции Базилевский сменил много профессий, зарабатывая на жизнь тяжелым физическим трудом. Немолодому тогда Базилевскому помог выбраться из нужды знакомый православный священник из Стокгольма. Через некоторое время все обустроилось, и Иван, устроившись работать на завод в Сольна – пригороде Стокгольма, в 1953 году женился на балтийской немке из Эстонии – Евгении Пецольд (фон Вирен), которая была его моложе почти на 20 лет. Она была талантливой женщиной, увлекавшейся живописью и йогой, и стала опорой Базилевскому в его нелегком жизненном пути. Там же, в Сольна, Базилевский умер 22 апреля 1989 года. Так закончилась жизнь когда-то молодого дворянина, выпускника кадетского училища, храброго эстонского офицера и робкого русского поэта Ивана Базилевского.

Самое распространенное заблуждение. Бесспорно, большевикам по части демагогии и популизма не было равных, но речи о массовой поддержке большевиков нет. По результатам выборов в Учредительное собрание большевики получили лишь 24% голосов, почти в два раза уступив эсерам. При этом даже на фронтах, с привлекательнейшим лозунгом «Долой войну!» большевики умудрились набрать всего 40% голосов. Эсеры, в свою очередь, в некоторых регионах получали по 85-90% голосов.
Еще аргументом против народной поддержки большевиков может служить более десятка массовых крестьянских восстаний, произошедших в период с 1918 по 1921 год, в которых участвовали целые регионы, десятки тысяч человек. Только полнейший идиот может поверить в лубочные картинки, как крестьяне радостно встречают большевиков, которые пришли уморить их голодной смертью, забрав хлеб и зерно. Но и идиот прозреет, посмотрев результаты выборов в Учредительное собрание.

Роль интервенции преувеличена советской историографией примерно в несколько тысяч раз. Во-первых, интервенция началась еще до подписания Брестского мира, причем англичане высадились в Мурманске под предлогом защиты железной дороги от немцев с разрешения большевиков. Вопли о том, что иностранные капиталисты хотели погубить дело революции — не более чем пропагандистская уловка времен войны. Интервентов большевики интересовали примерно как ползающие под ногами букашки. Они не вступали в столкновения с красной армией (за редчайшими исключениями на Севере, впрочем, и там из-за малочисленности столкновения были несерьезными), изредка лениво перестреливаясь с красными. Иногда и вовсе фактически сотрудничали с красными, как в случае с американским экспедиционным корпусом «Сибирь», охранявшим участок Транссиба. Большинство иностранных легионов покинуло РСФСР спустя год — в 1919 году. Японцы на Дальнем Востоке задержались подольше, но и их большие страны насильно заставили покинуть регион к 1922 году.

Абсолютно неверное утверждение как применительно к РККА, так и к Белой армии. Красные пытались создать армию на добровольных началах, но уже через месяц объявили о переходе к принудительной мобилизации, т.к. стало ясно, что желающих отдать жизнь за интернационал ничтожно мало. За время гражданской войны из РККА дезертировало не менее 2,6 млн человек. Это в 8 раз больше, чем вся численность Белой армии (!).
Белая армия, также сначала комплектовавшаяся на добровольческой основе, через несколько месяцев перешла к мобилизациям крестьян и пленных красноармейцев, поскольку за несколько месяцев существования основа белых сил — Добровольческая армия — смогла завербовать порядка 6 тысяч человек. Стоит отметить, что стороны были в неравных условиях. Большевики контролировали бОльшие территории и зачастую в этих регионах царил голод, поэтому записаться в РККА было проще и выгоднее, т.к. солдаты обеспечивались едой. Белые контролировали территории, голода не знавшие, вдобавок, чтобы добраться до них из других регионов, необходимо было проделать долгий путь по захваченным большевиками территориям, которые отстреливали офицеров, ехавших на юг. Под контролем красных были территории с населением чуть более 100 млн человек, белые контролировали максимум 40-50 млн.

О массовом переходе царских офицеров на сторону красных нельзя говорить. По САМЫМ завышенным оценкам, которые сообщали сами большевики и которые не считаются достоверными практически ни одним исследователем, до принятия декрета о принудительной мобилизации на сторону красных перешло 8 тысяч офицеров. Вероятнее всего, достоверное их количество было вдвое меньшим, порядка 3-4 тысяч. После мобилизации их число составило 35 тысяч, к концу войны эта цифра выросла до 55 тысяч. На стороне белых воевало 170 тысяч офицеров. На стороне красных — порядка 20% офицеров царской армии (данные Волкова). В советское время называлась цифра 30% (Кавтарадзе). Вместе с тем, белые потеряли больше офицеров, чем красные. Белых офицеров погибло около 55 тысяч, тогда как красных — только 10 тысяч. Большее число потерь объясняется, во-первых, гораздо большим соотношением офицеров и рядовых в белых армиях (офицерские полки), во-вторых — тем, что красные офицеры зачастую занимали штабные должности.

Довольно сложный момент. Мотивация у каждого была своя. Кто-то примкнул к большевикам потому, что увидел в них власть (кто сидит в столице, тот и власть), кто-то — чтобы спастись от голода, кто-то был принудительно мобилизован. Ну и конечно, нельзя забывать и о тщеславии. Бывшие царские офицеры, особенно среднего и низкого звена, делали в красной армии фантастические карьеры. Поручик (правда, Семеновского полка) Тухачевский за несколько месяцев стал командармом, а затем и командующим фронтом, вахмистр Буденный командовал армией, а полковники Вацетис и Каменев стали главнокомандующими вооруженными силами РСФСР. С такими фантастическими карьерами сложно устоять перед демоном тщеславия. У белых же все офицерские должности занимали соответствующие офицеры, офицеров был переизбыток, и потому моментальный взлет до генеральских должностей не светил.

Достаточно сказать, что возглавлял так называемых «сибирских партизан», воевавших с Колчаком, выдающийся «коренной сибиряк» Нестор Каландаришвили по кличке Дед, до революции бывший профессиональным грузинским боевиком и налетчиком (грабил ювелирные лавки), а в Сибири оказавшийся за несколько лет до революции, скрываясь от преследований властей. Выглядел он как натуральный Шамиль Басаев:
http://sputnikipogrom.com/wp-content...1642a0ed6b.jpg

Кроме Деда в борьбе с антинародным белым режимом отметились отряды корейских партизан (!). Иркутск, например, освобождал китайско-корейский отряд. Как гласил отчет Приморского отделения большевиков: «Китайцы и корейцы принимали деятельное участие в партизанском движении в течение 1919 г. Помимо непосредственного участия, китайцы и корейцы оказывали и оказывают большую помощь своими фанзами, разбросанными повсюду, а также едой и табаком». Еще одним патриархом партизанского движения был Хан Чханголь aka Григорий Хан, который раздавал оружие, полученное от большевиков, «корейским трудящимся». Корейцев так волновала судьба мирового интернационала, что они создали в одном только Приморье 36 партизанских отрядов.
Особенно интересно, что «партизаны» агитировали крестьян бороться против Колчака при помощи таких листовок: «Я, Великий Князь Николай Николаевич, тайно высадился во Владивостоке, чтобы вместе с народной советской властью начать борьбу с продавшимся иностранцам предателем Колчаком. Все русские люди обязаны поддержать меня. Великий Князь Николай. С подлинным верно, главнокомандующие народным фронтом Енисейской губернии Кравченко и Щетинкин». К слову, Щетинкин был штабс-капитаном царской армии, сразу же после революции став активным большевиком. А Кравченко через пару лет убили благодарные крестьяне. Еще одним видным партизаном был грузинский курьер (до революции подпольно перевозил оружие) Сургуладзе, которого тоже убили благодарные местные жители.
Ну и конечно, история «партизан» будет неполной без Якова Тряпицына. Этот чудесный человек вошел в историю тем, что уничтожил целый город «просто так». Со своим отрядом он вытеснил японцев из Николаевска 7—на-Амуре, после чего устроил жителям города сельский час, расстреляв уйму населения, затем оставшихся выгнал в тайгу, а город поджег и взорвал, оставив от него только руины. Даже видавшие виды большевики изумились такой инициативе и по-быстрому расстреляли Тряпицына. У него была жена Нина — брюнетка с томными глазами, служившая в начштаба РККА, ее также расстреляли за компанию. Сами большевики (!!) писали про него: «Кучка авантюристов во главе с Тряпицыным прикрываясь громкими, красиво звучащими лозунгами, захватила власть в свои руки и, заботясь якобы о благах народа, расстреливала без суда и следствия направо и налево, правых и виноватых, довела наконец до того, что это-то так усердно опекаемый народ до того был терроризирован, до того напуган, что каждый из нас не мог с уверенностью сказать, будет ли он завтра жив. Подводя всех под категорию белых, опричники Тряпицына растерзывали старых, испытанных партизан, расстреливали женщин и детей, до грудных включительно. И хотя бы расстреливали, а то кололи штыками и разбивали черепа обухами, а грудных и младого возраста детей разрывали пополам и бросали в реку, женщин и детей поначалу обесчещивали, а затем уже, по их характерному выражению: „Коцали“».

Красные победили по вполне естественным причинам. Во-первых, к концу войны численность РККА составляла 5,5 млн человек. Тогда как численность белых армий на пике их развития в 1919 году составляла не более 300 тысяч (по самым максимальным оценкам — 500 тысяч) человек. Кроме того, за счет принудительных мобилизаций и заманиваний плюшками, в РККА удалось привлечь не только уголовников и диверсантов, но и профессиональных военных. Красным перешли в руки склады царской армии, а белые остались практически без всего.
Кроме того, большевики имели огромное количество профессиональных диверсантов, налетчиков, террористов, блатарей, убийц и прочих шаромыжников, которые еще до революции были хорошо известны в криминальных и политических кругах. Им не составляло труда изводить диверсиями регионы, которые были заняты белыми. На момент начала войны у красных была испытанная разветвленная террористическая сеть.
Помимо прочего, другие страны поддержали красных куда больше, чем белых. Несмотря на то, что формально помощь оказывалась белым, уже то, что интервенты красных не трогали, свидетельствовало о многом (в Венгрии красных развешали на деревьях за несколько дней). Да и помощь, оказываемая Антантой белым армиям, была, мягко говоря, очень низкого качества (ставший хрестоматийным пример: шпаги для фехтования, «по ошибке» присланные Юденичу вместо оружия).
Сыграла свою роль и разрозненность движения. Если на юге белые армии были хорошо организованы (хотя и там не все хорошо было с Донским войском), то в Сибири дела у Колчака шли совсем неважно. Мало того, что сибирские войска по боевым качествам заметно уступали войскам Юденича или юга России, так еще и в подчинении у него были мутные персонажи типа Семенова, Анненкова или Унгерна, которые больше походили на анархистские отряды.
Наконец, главную роль сыграла неосведомленность населения. Там, где успевала побывать Советская Власть, люди чуть ли не поголовно записывались в белые армии. Там же, где Советской власти не было, крестьяне просто не верили рассказам об ужасах большевизма, считая их пропагандой и фантазиями. В итоге, как известно, советская действительность оказалась в разы круче даже самых смелых фантазий. Но было уже поздно…

Анализ внутреннего состояния колчаковских армий наглядно показывает полную невозможность успешной реализации планов белого командования. Красные, успешно запустившие маховик массовой мобилизации, обладали почти постоянным превосходством в силах и средствах. В течение 1919 года средний ежемесячный прирост численности РККА составил 183 тысячи человек [86], что превосходило общую численность войск, имевшихся у белых на Восточном фронте. К 1 апреля, когда белые ещё надеялись на успех, в Красной армии уже числилось полтора миллиона бойцов, и их численность постоянно возрастала. Численность войск всех противников красных, вместе взятых, не шла ни в какое сравнение с этой цифрой. При этом имевшееся у белых до создания массовой РККА преимущество в качестве личного состава было быстро утрачено. Численность войск красных, а во многих случаях и их качество стремительно возрастали; качество войск белых при относительно мало изменившейся численности постоянно падало.

Кроме того, центральное положение красных позволило им не только воспользоваться запасами старой армии и ресурсами промышленного центра, но и действовать по внутренним операционным линиям, громя противника поочерёдно. Белые же, наоборот, действовали разрозненно, попытки координации их действий оказывались запоздалыми. Из-за обширности театра войны они не смогли воспользоваться имевшимися у них преимуществами, например, наличием подготовленной казачьей конницы. Сказались и ошибки некоторых колчаковских генералов, сделавших в период Гражданской войны головокружительную карьеру, но не успевших приобрести необходимый опыт. Мобилизационный ресурс подконтрольных белым областей не был в полной мере использован, огромная масса крестьян присоединилась к повстанцам в белом тылу или просто уклонялась от мобилизации. Подготовленных резервов не было. Армия не имела оборудованной тыловой базы и военной промышленности, снабжение было нерегулярным. Следствием стала постоянная нехватка в войсках оружия и боеприпасов, средств связи и техники.

Белые не смогли что-либо противопоставить и мощнейшей большевистской агитации в своих войсках. Рядовая масса обладала достаточно низким уровнем политической сознательности, была утомлена многолетней войной. В колчаковском лагере не было единства из-за острых внутренних противоречий, причём не только по политическим вопросам между монархистами, кадетами и эсерами. На окраинах, контролировавшихся белыми, остро стоял национальный вопрос. Исторически существовали непростые отношения казачьего и неказачьего населения, русского населения с башкирским и казахским. Белое руководство проводило достаточно мягкий политический курс, а суровые меры часто не могли быть осуществлены из-за отсутствия механизмов реализации приказов на местах и контроля их исполнения. Несмотря на жестокий красный террор, гонения на церковь, озлоблявшую крестьян земельную политику, белые так и не смогли стать той силой, которая принесла бы порядок и стала привлекательной для широких масс. С окончанием Первой мировой войны большевики утратили облик предателей, который за ними закрепился после Брестского мира. Белые же, наоборот, оказались теперь в роли пособников интервентов.

Вожди Белого движения, в отличие от их противника, не поняли всей сложности стоявшей перед ними задачи, не осознали необходимости самых жёстких мер для достижения победы. Сколько бы ни говорили о белом терроре, очевидно, что белые вожди — люди, порождённые старым режимом, — не могли представить себе тот масштаб насилия, который был необходим в 1917–1922 годах для успешной реализации их планов. Такое представление имелось у закалённых годами нелегальной борьбы большевиков. Впрочем, их методы воздействия не сводились к одному лишь террору, составляя жестокую, но при этом эффективную систему управления.

Большевистские лидеры сумели постичь принципы ведения войны в новых условиях, соединив войну и политику, о чём писал ещё Клаузевиц и что не удалось белым. Именно создание массовой Красной армии под управлением квалифицированных офицеров старой армии, контролировавшихся комиссарами, а также выдвижение понятных и привлекательных для большинства лозунгов принесло большевикам победу. У белых были свои преимущества, но эффективно воспользоваться ими они не смогли. В итоге красная организация победила белую импровизацию.

После 1-й Крымской кампании Добровольческой Армии, окончившейся ранней весной 1919 года оставлением Симферополя, Севастополя, Евпатории и Феодосии и закреплением на Акманайских позициях, прикрывавших Керченский полуостров - позициях нашей пехоты, поддерживаемой с моря английским военным флотом, - наш потрепанный Александрийский эскадрон был перекинут на Кавказский фронт.

И тут произошло одно из чудес этой хаотической эпохи: удача частей, на командные должности которых выдвинулись не старшие по производству, но офицеры авантюрной складки, способные действовав при отсутствии денежных средств и интендантского снабжения. Таким исключительным офицером оказался у нас ротмистр, а затем полковник Г-бов. Переброшенный со своим полуэскадроном под Святой Крест и в дикие степи кочевых калмыков, он умудрился развернуть там полк 6-эскадронного состава, со своей хозяйственной частью и пулеметной командой.
Словом, к осени того же года в наших рядах числилось до двух тысяч гусар. Воскресший из небытия полк был расквартирован в Грозном, в Графском (если память мне не изменяет) предместье.

Тут надо сказать несколько слов, поясняющих обстановку на Северном Кавказе в это время.

Жизненно необходимая артерия нашей армии на Северном Кавказе - железнодорожная линия Петровск-порт и далее на Дербент, вдоль побережья Каспийского моря, была постоянно прерываема повстанцами. Они вербовались из горцев ближайших аулов, руководимых турецкими агентами. Горцы-мусульмане объявили нам в это время священную войну - "газават". К этим группам примешивались и остатки разбитой нами Таманской армии красных. В этом движении причудливо слились религиозный фанатизм, турецкие поползновения на Кавказ и беспринципный коммунизм.

Наша задача состояла в защите железнодорожной линии.
Полк выступил ночью, следуя за казачьим авангардом. В непроглядной тьме только местные жители были способны инстинктивно следовать нужному направлению. Мы шли напрямик, пересекая сельские дороги, спускаясь в долины и поднимаясь на взгорья. Рассвет начинал только едва-едва брезжить, когда эскадроны втянулись в необозримое поле кукурузы, скрывавшее коня вместе со всадником. Здесь-то и сосредоточились, по сведениям разведки, вражеские отряды, подготовляя налет на железную дорогу. Полк развернулся лавой, но все же не мог покрыть всю ширину кукурузной посадки. Фланги оставались в руках противника. Что скоро и подтвердилось: по нашему расположению справа и слева открылась частая ружейная стрельба. К характерному треску винтовок примешались выстрелы охотничьих ружей и далее уханье древних шомпольных пищалей - как пришлось убедиться, оружия самого губительного, наносящего разрывные раны... Положение создалось незавидное: видимости никакой, трудное продвижение шагом и полная невозможность передачи приказаний по цепи. Наша конно-горная батарея, продавившая род коридора в лесу кукурузы, оказалась впереди нашей лавы и палила вслепую, а наши фланги обтекались противником, отлично знакомым с местностью. С боковыми казачьими разъездами была потеряна всякая связь.

Однако, полк упорно продвигался вперед, имея задачей "прочесать" местность и вытеснить противника в предгорья, смутно обозначавшиеся впереди. Произошли уже и первые схватки холодным оружием. Пешие горцы оказались разбросанными небольшими группами. Сидя спиной друг к другу, они стреляли во всех направлениях и, окруженные, не сдавались. Тут мы понесли много потерь: рубить с коня заслоненных стволами исполинской кукурузы сидящих "тавлинцев" было весьма трудно. Прирожденные воины, они парировали удар шашки своими длинными шомполками и умирали с оружием в руках.

Дело принимало скверный оборот. Ружейный огонь противника нарастал, и наша неосторожно выдвинувшаяся вперед артиллерия, казалось, попала в окружение, орудийные залпы редели, да и в гусарской цепи чувствовалось неблагополучие. По звукам боя, крикам "Алла!" можно было заключить, что соседние эскадроны отходят. Светлело, но видимость оставалась ограниченной. Наступал переломный момент. В лесу кукурузы далеко не увидишь. И тут, проламываясь на ошалелом, с окровавленной головой коне сквозь чащу, на наш "боевой" эскадрон налетел спереди конно-артиллерист.

- Снаряды истощились! Офицеры отстреливаются из наганов, кольцо горцев сжимается. Спасайте пушки!.. - кричал он, задыхаясь.
Старший офицер эскадрона, поэт и храбрец - барон Бодэ взмахнул шашкой.
- Эскадрон, слушай мою команду. За мной в атаку - марш, марш!
Наше неистовое "ура!" чудом передалось по невидимой линии полка. Пушки были отбиты, и горцы на всем фронте обратились в бегство.
Этот эпизод предшествовал общему наступлению нашего отряда на "немирные" аулы предгорий. Тут нам посчастливилось участвовать в последних кавалерийских боях, теперь, с развитием новых родов оружия - броневых частей и авиации - принадлежащих военной истории.

А между тем война в действиях кавалерии окрашивалась своеобразной красотой и лихостью, воспетыми в наших песнях...
Всем нам известна доблесть горцев, подчеркиваемая участниками покорения Кавказа, с уважением помнящими героя-врага Шамиля. Но с тех пор прошла целая эпоха замирения, и кавказцы, в своем большинстве, влились в общую судьбу Российской Империи и доблестно доказали свою верность на полях сражений. Теперь же, в годы гражданского распада русского единства, естественно возник и откол некоторых групп горцев, вызванный, как мы отметили в начале, разнородными и даже противоречивыми влияниями. Вероятно, эта общая неуверенность, колебания и повлияли на боевые качества восставших, что вы и увидите в эпизоде, которым мы закончим наши воспоминания.

Нашему полку было поручено привести в покорность близкие к железной дороге аулы. В зависимости от результата этой операции рознилась и дальнейшая тактика: водворение добрососедских отношений с замиренными аулами или уничтожение вражеских гнезд. Другого способа действовать не было. Необходимо было принудить упорствующих врагов удалиться в далекие горы, подальше от нас - "гяуров".

Раннее, раннее утро - долины лежат во мгле, но горы уже порозовели, а снега вершин вспыхнули под лучами озарившего их солнца. Воздух свеж, и все: седло, повод, винтовка, ножны шашки - пропитаны холодной утренней росой. Эскадроны "справа по три" шагом тянутся по едва намеченной дороге. Головной разъезд то появляется над нами, на поворотах подымающейся к аулу дороги, то скрывается из глаз. Идем потаенно - противник близок,- только кони пофыркивают и кое- где копыто щелкает о камень.
- Ах, как бы поскорее! В бою человек охвачен действием и не успевает испугаться.
Но минуты перед вступлением в дело - тягостны.
И вот луч солнца прорвался в расщелину гор и упал прямо на холм, увенчанный аулом - целью нашей экспедиции. Аул, как чалма - прикрывает темя холма. Дворы верхнего кольца строений, окружающие мечеть с минаретом, являются крышами-потолками следующего ряда, ниспадая ярус за ярусом. Надменно смотрела эта крепость Ислама на приближение "гяуров", но за дальностью расстояния и неровностью почвы аул казался безжизненным.
Однако, сверху нас заметили. Еще две, три петли дороги, и перед полком, заслоняя свой дом, рассыпавшись цепью, красовался конный отряд значительной численности. Я сказал "красовался" и не оговорился: под зеленым знаменем Пророка стояли всадники на бесподобных легких конях арабских кровей. Горцы вышли в бой, нарядившись в праздничные черкески, увешенные драгоценным оружием. Кинжалы и гнутые шашки "клынчи" дамасской закалки, в серебряных и золотых ножнах, усыпанных самоцветами. Большинство было вооружено старинными пищалями, но встречались и винтовки турецкого образца. Их возглавляли величественные белобородые старики под зелеными чалмами паломников Мекки. Горцы стояли в полной неподвижности, как бы позируя для потомства. Да, в сущности, оно так и было...

Наша резервная колонна немедленно перестроилась в лаву, и полк пошел рысью - расстояние было еще слишком велико. Численность наша была, приблизительно, одинакова, но в горных условиях наши калмыцкие степные кони - выносливые, но тяжелые - не могли состязаться с арабами горцев, не говоря уже о том, что полку приходилось атаковать, карабкаясь в гору по трудной местности буераков, заросших колючим кустарником. Но зато наш офицерский состав был хорош, ставропольские эскадроны превосходны, а первый - "боевой" эскадрон насыщен вольноопределяющимися, готовыми с радостью умереть за славу "Черных Гусар"...

Горцы открыли огонь с коней, еще не приходя в движение. Они правильно рассудили, что выгоднее дать вымотаться нашим коням и атаковать на коротке - вблизи стен аула, на ровной площади, на которой они регулярно устраивали военно-конные игрища. Ошибка же их расчета заключалась в том, что они недооценили русского упорства, позволившего нам утвердиться на одной шестой части земной суши.
Во время этого предварительного сближения с противником наши потери людьми были невелики, но зато из строя выбыло немало коней, ломавших и калечивших ноги в предательском кустарнике, прикрывавшем ямы и острые обломки стволов сушняка. Но полк равномерно, безмолвно и тяжко надвигался, и в этом движении было что-то стихийное, подавляющее...

Но вот мы вышли на ровное поле. Полковник Г-бов своим знаменитым командным голосом взревел:
- Полк в атаку - марш, марш!!!" - и тысяча всадников, обнажив шашки, с места перешла в галоп с таким сокрушающим "Ура!", которое, казалось, вырвалось из одной исполинской груди.
Раздалось ответное - Алла! - и две конных массы понеслись друг другу навстречу.
Но что это? Горцы, несмотря на поощрения стариков, начинают сдавать, осаживать и вдруг, с такой же стремительностью, поворачивают своих скакунов и уносятся вдоль стен оставляемого аула в надежное ущелье...

Знаменитого шока конницы не происходит. Преследование невозможно, да и не нужно. Инструкции генерала Драценко, командира наших частей, ясны: беспощадно расправляться с упорствующими врагами, но пытаться великодушием привлекать на свою сторону соблазненных, но колеблющихся.
Учитывая это, командир приказывает полку в аул не входить, отойти на ближайший холм и послать парламентеров к противнику.

Все довольны. Все? - Недовольны "вольноперы", мечтавшие о "рубке", из которой, признаться, у этих мальчиков с большим сердцем было мало шансов выйти живыми...

Горец родится с "клынчем" в руке, а городской юноша с... приключенческим романом под носом.
Не прошло и двух часов, как на соседнем холме показался наш противник. Белый флаг теперь соседствовал с зеленым, но это нисколько не мешало ни красоте, ни величественности зрелища.

Полковник Г-бов один выехал вперед, жестом предлагая старейшинам приблизиться.
Спустившись в пологую долину, около полусотни горцев, возглавляемых своими патриархами, поднялись к нам и остановились в ожидании. Полковник, сопровождаемый одним "толмачем"-переводчиком, двинулся навстречу. Выехал вперед и глава аула. Он неторопливо отстегнул свой драгоценный клынч, поцеловал его и с глубоким достоинством поклонился, говоря на прекрасном русском языке:
- Полковник, дарю тебе мое оружие. Я ошибся - признаю. И пусть наш путь будет впредь общим.
- Верю, - последовал ответ. - Война кончена. Между нами дружба.

На этом церемония сдачи не окончилась. Наши офицеры и горские начальники спешились и сошлись по-дружески, и это оказалось не слишком трудным: большинство кавказских князей прошло русскую выучку и, хотя с акцентом, изъяснялись по-русски. В заключение командиру полка был подведен ненаглядный жеребец-араб, подседланный изукрашенным седлом, и еще три прекрасных коня - нашим дивизионерам.
По заключении договора мы вернулись в свое расположение, и район этого аула оставался к нам до конца дружественным.

http://ic.pics.livejournal.com/kamin...3_original.jpg
Полковник Силкин в форме 2 ОДКп в составе ВСЮР 1919 или 1920 год.

http://ic.pics.livejournal.com/kamin...8_original.jpg
Лето 1920 года, Крым, Русская армия.

http://ic.pics.livejournal.com/kamin...3_original.jpg
http://ic.pics.livejournal.com/kamin...1_original.jpg
Дроздовцы после Бредовского похода.

http://ic.pics.livejournal.com/kamin...4_original.jpg
Полковник Силкин, полковник Марченко и ротмистр Акбаев.